Чернозем

Тишина -- и запустѣніе. Уже не оскудѣніе, а запустѣніе...
Кончились южныя просторныя равнины, конченъ долгій путь въ вагонахъ. Не спѣша бѣгутъ лошади среди зеленыхъ холмистыхъ полей, ласково вѣетъ навстрѣчу вѣтеръ и убаюкивающе звенятъ трели жаворонковъ, сливающіяся съ однообразнымъ топотомъ копытъ. Вотъ съ одного изъ косогоровъ еще разъ показалась далеко на горизонтѣ низкимъ синѣющимъ силуэтомъ станція... Но обернувшись черезъ минуту, я уже не вижу ея. Она скрылась, чтобы больше не показываться, и теперь вокругъ тарантаса -- только пары, хлѣба и лощинки съ дубовымъ кустарникомъ...
-- Ну, что же новенькаго, Корней? -- спрашиваю я кучера, молодого загорѣлаго мужика съ умными слегка прищуренными глазами.
-- Новенькаго? -- сдержанно отвѣчаетъ Корней, не оборачиваясь.-- Новаго у насъ ничего нѣту.
-- Значитъ, живете по старому?
-- Это правильно. Плохо живемъ...
Не много новаго узнаю я и въ Княжомъ, имѣніи сестры, гдѣ я всегда дѣлаю остановку на пути къ Родникамъ. Когда я отдыхаю послѣ завтрака у раскрытыхъ оконъ зала, мнѣ кажется, что еще годъ тому назадъ усадьба не была такъ ветха и безлюдна. Все, значитъ, идетъ по старому: неуклонное разрушеніе. Полы и потолки въ залѣ еще немного покосились и потемнѣли вѣтви запущеннаго палисадника лѣзутъ уже въ самыя окна, тесовыя крыши службъ дали кое-гдѣ зловѣщія трещины... А по двору, держа въ поводу худого стригуна, запряженнаго въ водовозку, какъ во снѣ идетъ полуслѣпой и глухой Антипушка, и разсохшіяся колеса водовозки порою такъ неистово взвизгиваютъ, что боль но слушать.
-- Такъ плохи, говоришь, дѣла? -- спрашиваю я сестру, которая куритъ и задумчиво смотритъ куда-то въ даль, на косогоры за лугомъ и рѣчкой.
-- Совсѣмъ, совсѣмъ плохи! -- поспѣшно, какъ будто даже съ удовольствіемъ подтверждаетъ сестра.-- Будь капиталъ, еще, можетъ быть, можно было бы поправиться. Вѣдь земля-то -- сущее золотое дно. Но банкъ, банкъ!
-- Зато тишина-то какая! -- говорю я.
-- Ужъ этого -- хоть отбавляй! -- съ угрюмой ироніей соглашается племянникъ-студентъ. -- Дѣйствительно -- тишина, и прескверная, чортъ ее дери, тишина! Въ родѣ пересыхающаго пруда. Издали -- хоть картину пиши: такой мирный, привѣтливый! А подойди -- затхлостью понесетъ, ибо воды-то въ немъ на вершокъ, а тины -- на двѣ сажени, и караси всѣ подохли... Дно-то, дѣйствительно, золотое, только до него самъ чортъ не докопается!..