Кредиторы, любовь и заглавия

Въ Петербургѣ жилъ (и нигдѣ не служилъ) человѣкъ и господинъ, котораго звали по имени и отчеству Григоріемъ Васильевичемъ.
Въ жаркій іюльскій полдень торопливо шелъ онъ съ Сѣнной-Площади въ Спасскій-Переулокъ. Тамъ, убавивъ шагу, чтобъ нѣсколько успокоиться отъ сильнаго душевнаго волненія по одной хорошо ему извѣстной причинѣ, онъ поднялся-было на парадную лѣстницу знакомаго ему дома; но, дойдя до нумера, обитаемаго Миною, или Вильгельминою Ивановною Шустеръ и ея жильцами, онъ благовременно вспомнилъ, что пора уже ему перестать ребячиться, пора не вѣрить въ добродѣтель, тѣмъ болѣе, что все то, изъ-за чего онъ просто съ ума сходитъ, продается и въ наймы отдается. Вспомнивъ это, Григорій Васильевичъ сошелъ съ лѣстницы и, остановившись у воротъ того же самаго дома, судорожно схватилъ ручку звонка и принялся звонить съ энергіею пожарнаго, когда онъ, въ глубокую ночь, прискачетъ къ запертому кругомъ и пламенемъ объятому дому.
На этотъ властный звонъ не замедлилъ явиться къ Григорію Васильевичу извѣстный ему съ весьма-хорошей стороны дворникъ Трофимъ, испугавшійся, какъ только могъ и какъ долженъ былъ испугаться -- до крайности, до совершеннаго помертвѣнія своего здороваго, румянаго лица. Властный звонъ былъ знакомъ ему: онъ такъ и ожидалъ найдти у воротъ пожарнаго на конь, или городоваго пѣшкомъ, но по чрезвычайно-важному случаю, касающемуся чистки улицъ, а можетъ-быть и его-самого, всегда бдительнаго, никогда непьющаго, но все же, конечно, грѣшнаго человѣка Трофима. Не видя передъ собою ни того, ни другаго зловѣщаго лица, и видя знакомаго ему хорошаго барина, вовсе невозбуждающаго ужаса, даже напротивъ возбуждающаго къ себѣ живое сочувствіе, онъ сталъ понемногу отходить , какъ-будто уже удостовѣрился, что все пустяки -- только изъ трубы выкинуло, или, хоть у одного жильца паспорта дѣйствительно и нѣтъ, однакожь имѣется законная отсрочка.
-- Что... здравствуй, Трофимъ, здравствуй! что -- здѣсь живетъ господинъ Наревскй? спросилъ Григорій Васильевичъ съ ложнымъ и очевидно коварнымъ, свою тайную цѣль имѣющимъ равнодушіемъ, которое, однакожь, въ проницательныхъ глазахъ Трофима изобличалось неровностію голоса Григорья Васильевича и страдальческимъ выраженіемъ его лица.