Теленок мой

В этот миг она решительно ненавидела коров... Всех. Ненавидела их женское начало них. Ненавидела женщин и слепое в них вожделение...
Насколько отвратительны, насколько отталкивающи коровы эти. Давно Батия пришла к великому выводу: тело женщины красивее тела мужчины, причем, на любой вкус. Про себя знала почему: из-за «довеска» у мужского тела.
Коровы же выглядели безобразно сзади, в отличие от женщин. Все пространство между задних ног заполняло вымя - влажный покачивающийся мешок, отвисающий довеском раздутой живой плоти с длинными, какими-то глупыми сосками, торчащими пучком во все стороны.
- Здесь! Здесь мой суд и расчет с ним, будь он проклят!
Слова эти, сказанные про себя, относились к немецкому профессору, типичному германскому ученому - знатоку в своей профессии, близорукому с малым числом мозговых извилин, с ледяными, голубовато-водянистыми глазами и большим животом - сейчас, несомненно, одному из помощников Гитлера, видящему в каждой женщине сосуд для его семени, профессору, который провозгласил, что женщина не более, как «довесок к своей матке».
Фраза эта оскорбила ее и в то же время словно бы поставила на колени, действительно как удар кнутом по лицу.
В это время во двор коровника вошел работник. Молодая коровенка прыгнула из угла на другую, совсем малую.
- Батия, - сказал работник, - скажи Даниэлю, что малая «требует», видишь же?
Девушки были освобождены от необходимости вводить корову между двумя сваями к приводу быка.
Смущение охватывало девушек, когда туристы и гости кибуца спрашивали о назначении этих свай, а парни объясняли намеками, краснея.
- Скажу ему, - ответила Батия.
- Ну куда ты, дура? - Даниэль набросил веревку на шею коровы и начал толкать ее между свай, да она и будет сопротивляться и вообще не отличает одного быка от другого, и никакого даже намека на чувство, на тягу к кому-то определенному, никакого прихорашивания грубого вожделения, просто позыв требует удовлетворения. Фу!