Шиллер в переводе русских поэтов

Когда идет речь об исторических науках, о том, что настоящее состояние их еще очень неудовлетворительно, все мы начинаем говорить, что материалы еще мало разработаны, но хорошо было б, если б дело ограничивалось только необходимостью подвергнуть материалы исторических наук более внимательной, полной и точной разработке. Нет, не в этом одном состоит дело: самая идея каждой отрасли исторических наук понимается еще слишком узко; нужно не только разработать материалы, нужно расширить границы содержания науки, о какой бы отрасли исторических наук ни должна была итти речь. Возьмем в пример хотя историю литературы. Не будем говорить о том, что до сих пор, вместо истории литературной мысли в обществе, нам дается обыкновенно только обзор произведений, замечательных в художественном отношении; вместо того, чтобы говорить об обществе, о нации, говорится только об исключительных явлениях, каковы гениальные или, вообще, знаменитые поэты,-- то есть делается то же самое, как если бы география, вместо описания страны, в котором равнины, болота, степи, луга занимают гораздо более места, нежели картины горных хребтов, давала нам только описания вершин Монблана, Сен-Готарда и Мон-Сени. Нет, нам нужно знать и такие книги, которые доставляли умственную пищу массе, и Федот Кузмичов скажет нам, какова была умственная жизнь той бесчисленной массы, которая не знала и не требовала другой пищи, кроме его произведений.
Но оставим в стороне это требование, к принятию которого слишком мало еще приготовлены понятия современных исследователей. Положим даже, что история литературы должна говорить нам только о писателях замечательных в художественном отношении, пренебрегая, как пренебрегает теперь, книгами, доставляющими чтение огромнейшему числу грамотного населения. И с этою уступкою все-таки мы не дошли еще до того, чтобы находить удовлетворительно широкими нынешние границы истории литературы. Теперь она почти исключительно занимается только оригинальною литературою, не обращая почти никакого внимания на переводную. Это было бы совершенно справедливо, если бы история литературы должна была представлять не рассказ о развитии литературных понятий народа, а простой список людей известной нации, прославившихся в литературе. Правда, переводчики редко приобретают знаменитость, а часто и вовсе не бывают литераторами в настоящем смысле слова,-- но что ж из того? Никто и не просит историю литературы говорить о переводчиках -- пусть она говорит о переведенных произведениях,-- ведь наука имеет предметом факты, и какой бы стране, какому бы народу ни принадлежал человек, от которого ведет начало литературный факт, о факте все-таки должна говорить история того народа, на жизни или понятиях которого отразился этот факт. Ведь пароходы американское изобретение, а говорит же о них английская статистика, потому что они перешли и в английскую жизнь; паровозы английское изобретение, а говорит же о них французская статистика. Так и Байрон, если только переводы его произведений имели, положим, на французскую публику не менее влияния, нежели, например, произведения Шатобриана или Ламартина, должен занимать собою историю французской литературы не менее, нежели Ламартин или Шатобриан. Мы говорим не о произведениях французских подражателей или последователей Байрона,-- нет; о самых произведениях Байрона во французском переводе.