О "Русской Мысли"

Какъ надлежитъ оцѣнивать повременную словесность -- толстые журналы ?
Если подойти къ этому вопросу съ тѣмъ пріемомъ удивленія передъ привычными обыденностями, какой примѣнилъ Монтескье въ своихъ Lettres Persanes , -- методъ недоумѣнной критики -- то окажется въ вопросѣ этомъ достаточно пищи для недоумѣнія. Много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ Ал. Дюма-отецъ, Жюль Жаленъ, Э. Сю, Т. Готье и другіе создали и усовершенствовали фельетонъ, тотъ видъ словеснаго творчества, который окончательно показалъ возможность повременныхъ цѣнностей въ литературѣ. Мы такъ привыкли къ фельетону, что не соединяемъ съ нимъ никакого удивленія, не сознаемъ глубокой странности фельетона, какъ новаго явленія въ исторіи культуры, не сознаемъ громаднаго сдвига въ словесныхъ вкусахъ, который вызвало его появленіе. Не сознавали этого сдвига и наши дѣды, читая первые фельетоны. Они съ безсознательнымъ упоеніемъ предавались ускореннымъ темпамъ новой жизни, они -- несчастные! -- ребячливо радовались новому праву, болѣе милому, чѣмъ всѣ новыя права человѣка -- праву сегодня не помнить того, что читалъ, что чувствовалъ и думалъ вчера. Но радость ихъ становится для насъ тоскою, а внуки наши съ отчаяніемъ будутъ звать обратно Mnêmê, великую Музу -- Память, сладчайшую изъ божественныхъ печалей...
Конечно, объективно всѣ книги -- цѣнности на время опредѣленное и даже краткое, всѣ, не исключая Псалтири или Дантовой поэмы. Но прежніе писатели этого не сознавали, по крайней мѣрѣ -- профессіонально. Разница чисто субъективная: прежде писали, или воображали что пишутъ, для вѣчности , теперь знаютъ, что пишутъ на время, пока свѣжа газета. Страхъ беретъ при мысли, что мы съ легкимъ сердцемъ, преднамѣренно кладемъ въ основу нашей духовной жизни -- злободневность! Торжество фельетонной эстетики и параллельная ему выработка нынѣшняго тина журналовъ (журналами XVII, XVIII и начала XIX вѣковъ, я полагаю, можно пренебречь) принесли совершенно новые критеріи для оцѣнки словеснаго творчества. Въ грубой практической схемѣ, эта разница свелась къ возможности такого литературнаго матеріала, издавать который, собственно, не стоило-бы, но въ журналѣ помѣстить можно, потому что журналъ -- цѣнность текущаго года, а черезъ нѣсколько мѣсяцевъ содержаніе его становится безразлично. Кто изъ редакторовъ не становился на эту точку зрѣнія? Но если такъ, то редакторы толстыхъ журналовъ -- невольные разрушители культуры: вѣдь истинная культура не можетъ быть ничѣмъ инымъ, какъ совокупностью наивысшихъ возможныхъ для данной эпохи цѣнностей, съ полнымъ устраненіемъ всего менѣе цѣннаго. Пусть дѣти наши разрѣшатъ вопросъ, который мы уже можемъ поставить къ неоцѣнимымъ заслугамъ человѣка, впервые придавшаго толстому журналу символическое значеніе истиннаго знаменія вѣка , Франсуа Бюло, отца Revue des deux Mondes .