Достоевский и судьба России

В иерархии деятелей русского символизма, критиков и толкователей наследия Ф. М. Достоевского, свое место, отведенное ему талантом и судьбой, занимает Георгий Иванович Чулков (1879--1939), поэт, прозаик, публицист, историк литературы, активный участник символистского движения и один из последних соловьевцев .1 На протяжении долгой творческой жизни Чулкова Достоевский оставался его вечным спутником . От первой попытки включения писателя в орбиту актуального осмысления, предпринятой в статье Достоевский и революция , вошедшей в скандально известную брошюру Чулкова О мистическом анархизме (СПб., 1906), до обстоятельного историко-литературного исследования Как работал Достоевский (М: Сов. писатель, 1939. Сер. Творческий опыт классиков ), вышедшего уже после смерти автора,2 -- таковы хронологические рамки чулковских штудий .
Между этими крайними точками -- полоса многолетних занятий и углубленного внимания к наследию великого писателя: публицистика пореволюционных лет, лекции в Вольной Академии духовной культуры, деятельность на посту председателя комиссии по изучению творчества Достоевского при Государственной Академии художественных наук, работа над беллетристическими произведениями, основанными на архивных разысканиях.3 Сопутник Достоевского глубин -- так определила одну из сторон духовных устремлений Чулкова поэтесса Ольга Мочалова в стихотворении, посвященном его памяти.4
Восприятие идеологии Достоевского было глубинным образом связано с эволюцией миросозерцания писателя-символиста. Первоначальный этап -- мистико-анархический -- прошел под знаком неприятия мира . Революционная атмосфера 1905 года, в которой надежды на социальные перемены сменялись страхом перед непросветленной стихией бунта, задала определенную парадигму прочтения Достоевского. Именно его Чулков вслед за Вяч. Ивановым считает провозвестником идеи мистического анархизма. В подтверждение намечаемой им линии идейной преемственности Чулков приводит слова Ивана Карамазова: Итак, принимаю Бога и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость Его <...> Я не Бога не принимаю, <...> я мира Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять .5 Здесь, по мнению Чулкова, Достоевский формулирует мистико-анархическую идею неприятия мира как проблему последнего освобождения личности (отрицание эмпирического мира в исторически конкретных социальных и государственных формах), которое в то же время заключает в себе ее последнее утверждение в начале абсолютном (признание идеи страдающего Бога).6 Сам же писатель, продолжает свои рассуждения Чулков, не раскрыл для себя связь между бунтом религиозным и неприятием эмпирического мира , поэтому мистически оправдал самодержавие и православие: ...постыдно склонил голову перед лицом эмпирической государственности, перед мертвым ликом православной церкви .7 В этом пункте своих обвинений Чулков не оригинален: подобным образом, с позиций либеральной общественности и в духе нового религиозного сознания , предполагающего критику исторических форм христианства, предъявляет свои претензии Достоевскому и Д. С. Мережковский в статье Пророк русской революции (1905).