Покорнейшая просьба

Я прослужил 25 лет штатным смотрителем училищ сперва Якутской области, а потом Верхнеундинского округа, с жалованьем первоначально 170, а затем 280 рублей в год, получил чин коллежского асессора в первой молодости и не оставлял должности, которая не допускала дальнейшего производства, хотя, по всегдашнему благоволению ко мне начальства, мог составить себе отличную карьеру. Все мои товарищи, прослужив 4 года и получив соответствующий должности чин, обыкновенно переходили в другие ведомства и, таким образом, приобретали высшие классы, а с ними и усиленное содержание, обеспечивавшее их существование. Я имел собственные средства, а служба оставляла мне довольно времени для учёных занятий. О вверенных мне заведениях я заботился примерно и снабжал бедных учеников книгами на свой счёт. С гордостью могу сказать, что никто из моих воспитанников не оказался негодяем. Все они были проникнуты тем благородным духом, который инстинктивно чувствуется детьми и сообщается им на свою жизнь как бы по обаянию, непреклонному перед влиянием, враждебно ему действующим. Всё это известно начальству, которое уважало меня и только по усиленным моим просьбам уволило в отставку, когда я выслужил скромную пенсию, что бы на свободе привести к концу мои многолетние работы. Это было в 1859-ом году, когда жалованье смотрителю училищ увеличилось по штату до 450 рублей. Но здесь начался для меня ряд самых тяжёлых испытаний. Пожар во время последних беспорядков в Варшаве истребил все мои бумаги, бывшие у господина И. М. Ковалевского, которому они были от меня переданы ещё во время служения его ректором Казанского университета, наводнение в Иркутске лишило меня всего моего достояния, книг, инструментов и множества рукописей, болезнь отняла у меня зрение и более восьми лет заставила пролежать в постели без движения, потрясающие душу семейные несчастья тяготели надо мною15 лет, люди и природа, казалось, шли против меня, те, кто сочувствовал мне, или разъехались, или умерли, я остался один на чужбине, как пленник в вертепе злодеев, даже звуки человеческого голоса были для меня редкостью, а сам я едва не отвык говорить. 15 лет беспрерывной пытки, тяжкой болезни, страшных лишений, вечной тьмы и могильного безмолвия что-нибудь да значат для человека, привыкшего к удобствам жизни и комфорту, изнывающего потом почти на голых досках под грубою собачиною в грязной, иногда не топленой комнате... Кто бы устоял против такого столкновения обстоятельств? Но я не падал духом и всегда работал если не руками, то умом и соображением. Книжку Поэтические картины я составил в две недели именно при вышеизложенном положении, когда голод и холод свирепели для меня в высшей степени и когда крайность добыть денег принудила меня пустить в ход способность, которую я приостановил было на время для учёных изысканий. Когда я был здоров, то не жалел ни сил, ни денег, работая на пользу Отечества. Судьба помешала мне довершить глубоко обдуманные проекты, но я ещё не потерял энергии и надежды. В болезни я не роптал, ни утруждал начальство просьбами о помощи, пока, наконец, совершенная крайность и безвыходно отчаянное положение не вынудили меня к тому, да и здесь было в виду более желание окончить или подвинуть вперёд начатое, чем личная нужда. Отсюда предлежащая переписка и моя настоящая просьба, как дополнение к ней.