На океане (отрывки)

Когда я приехал под вечер, впуск эмигрантов на пароход продолжался уже целый час, и Галилей , соединенный с пристанью маленьким подвижным мостом, неустанно принимал в себя нищету. Это была нескончаемая процессия людей, выходивших группами из здания напротив, где полиция просматривала паспорта. Проведя одну или две ночи на открытом воздухе, свернувшись, как собаки, на улицах Генуи, большинство людей выглядели усталыми и сонными. Рабочие, крестьяне, женщины с грудными ребятами, дети с висевшими еще на шее жестяными номерными бляхами от детских приютов, шли, неся складные стулья под мышкою, всевозможные мешки и чемоданы в руках или на голове, охапки одеял и матрацев, а в зубах билет с номером койки. Бедные женщины, держа каждою рукою по ребенку, тащили в зубах свои огромные узлы; старые крестьянки в деревянных туфлях приподнимали немного юбки, чтобы не запнуться о доски мостика, и обнажали при этом голые, сухие ноги, многие шли босиком, повесив туфли через плечо. Время от времени среди этой нищеты проходили господа в элегантных пальто, священники, дамы в больших шляпах с перьями, державшие в руках либо собачонку, либо шляпную картонку, либо томик французского иллюстрированного романа. Потом внезапно человеческая процессия прерывалась, и среди бури ударов и ругательств появлялось стадо быков и баранов, которые проходили на пароход, в страхе рассыпались в разные стороны, и их мычанье и блеянье сливалось с ржаньем лошадей на носу парохода, с криками матросов и носильщиков и с оглушительным шумом паровой лебедки, поднимавшей на воздух горы чемоданов и ящиков. После этого шествие эмигрантов возобновлялось; тут были лица и наряды со всех концов Италии, коренастые работники с печальными глазами, грязные и оборванные старики, беременные женщины, веселые девушки, молодежь под хмельком, крестьяне в безрукавках и бесконечное множество детей; все они, только что ступив на палубу, среди сумятицы пассажиров, прислуги, команды парохода, служащих Общества и таможенных чиновников останавливались в недоумении или исчезали, точно на запруженной народом площади. Через два часа после начала впуска публики большой пароход, по прежнему неподвижный, продолжал еще сосать итальянскую кровь, точно огромное морское чудовище, вцепившееся зубами в берег.