Алексей Васильевич Кольцов

Стихотворенія Кольцова. Изданіе 1-е, С. Петербургъ. Въ типографіи Военно-Учебныхъ заведеній. 1846 г.
Литературному изданію, задуманному въ Воронежѣ, явиться въ свѣтъ безъ статьи о Кольцовѣ было бы какъ-то неловко: публика имѣла бы тогда полное право заподозрить редакцію въ равнодушіи къ писателю, которымъ нашъ городъ долженъ гордиться. Но, съ другой стороны, отъ статьи о Кольцовѣ, появившейся въ воронежскомъ литературномъ изданіи, современная публика потребуетъ такъ многого, что принявшій на себя подобный трудъ, долженъ имѣть достаточный запасъ новыхъ данныхъ для его біографіи, безъ которыхъ самая статья не можетъ разсчитывать на вниманіе читателей. Говорить же о Кольцовѣ просто, какъ о поэтѣ, говорить послѣ Бѣлинскаго и въ Воронежской Бесѣдѣ -- да это значитъ заранѣе осудить статью на долгій и вѣчный покой, постигающій тѣ литературныя произведенія, которыя остаются никогда не разрѣзанными. Увы! предчувствуя заранѣе ожидающую насъ судьбу, мы, безъ всякаго запаса біографическихъ данныхъ, являемся передъ публикою съ статьею еще о Кольцовѣ; являемся не въ слѣдствіе внѣшней необходимости въ подобной статьѣ для нашего изданія, но въ слѣдствіе давно сознанной нами потребности поставить Кольцова на историческую почву, но крайней вѣрѣ, доказать первый, хотя и слабый, опытъ такой постановки: до сихъ поръ судили о Кольцовѣ чисто эстетически; до сихъ поръ восхищались имъ, какъ поэтомъ; любили его, какъ человѣка; сочувствовали его страданіямъ и приходили въ негодованіе отъ причинъ этихъ страданій. Пора взглянуть на Кольцова иначе, какъ на литературнаго дѣятеля данной эпохи, объяснить причины и этихъ симпатій и этихъ страданій, т. е. тѣхъ увлеченій, которыя какъ бы ни были благородны, но на которыхъ никакъ не можетъ покоиться наука.
Независимо отъ степени таланта и характера поэтической дѣятельности, Кольцовъ обязанъ своею посмертною славою Бѣлинскому. Въ превосходной своей статьѣ О жизни и сочиненіяхъ Кольцова Бѣлинскій возбудилъ самое горячее сочувствіе къ покойному поэту. Лучшіе люди того времени, когда появилась статья, пришли въ негодованіе отъ тѣхъ ужасовъ, какіе испыталъ Кольцовъ, и отъ окружающаго его общества, и отъ людей, ему близкихъ. Никогда благородное негодованіе не принимало такихъ размѣровъ: оно перешло вообще на весь Воронежъ. Намъ, по крайней мѣрѣ, не разъ удавалось слышать въ разныхъ провинціальныхъ кружкахъ подобные возгласы: живи Кольцовъ въ нашемъ городѣ, а не въ Воронежѣ, ничего бы подобнаго съ нимъ не случилось! о, повѣрьте, у насъ бы его лучше оцѣнили!-- Благодаря статьѣ Бѣлинскаго, Воронежъ пріобрѣлъ незавидную литературную извѣстность. По смерти нашего поэта, многіе стали интересоваться роднымъ его городомъ въ надеждѣ собрать богатый запасъ матеріаловъ для біографіи покойнаго Алексѣя Васильевича; нѣкоторые съ этой цѣлію, если не пріѣзжали нарочно, то заѣзжали въ Воронежъ; то нѣкоторые обращались къ намъ съ просьбою о собраніи этихъ матеріаловъ; наконецъ, независимо отъ всѣхъ просьбъ, въ продолженіи послѣдняго 12-ти лѣтняго пребыванія нашего въ Воронежѣ, мы сами интересовались мельчайшими подробностями, относящимися до жизни Кольцова; но, увы! всѣ попытки наши остались тщетными. Мы пришли къ неутѣшительному, но тѣмъ не менѣе вѣрному результату, что въ Воронежѣ нѣтъ никакой возможности собрать что-либо, относящееся до біографіи Кольцова и но очень простой причинѣ, потому что Кольцовъ не принадлежитъ Воронежу: въ эпоху своей поэтической зрѣлости онъ принадлежалъ и душой и сердцемъ Москвѣ и Петербургу, т. е. тогдашнему, лучшему и благороднѣйшему литературному кружку, но все-таки кружку. Не только въ Воронежѣ, но и въ другихъ городахъ нашей губерніи, даже по сезамъ, даже по постоялымъ дворамъ вы встрѣтите не мало лицъ, знавшихъ Кольцова. Всѣ они съ самой лучшей стороны отзываются о покойномъ Алексѣѣ Васильевичѣ, какъ о человѣкѣ. Какъ-то тепло становится на душѣ отъ этихъ добродушныхъ разсказовъ и невольно свѣтлый образъ поэта рисуется передъ вами то въ дѣтскихъ играхъ со сверстниками, то за чайнымъ столикомъ небогатаго чиновника, то въ умной бесѣдѣ съ людьми болѣе, или менѣе развитыми. Вы невольно впадаете въ идиллическое настроеніе; но, увы! далѣе уже пойдетъ не идиллія. Эпохою тѣснѣйшаго сближенія Кольцова съ своими петербургскими и московскими друзьями, т. е., кажется, 1838 годомъ, жизнь поэта, по крайней мѣрѣ въ глазахъ воронежскихъ его знакомыхъ, рѣзко дѣлится на двѣ половины: съ этого времени онъ отвернулся отъ послѣднихъ; прежніе пріятели его отплатили ему тѣмъ же. Не совѣтуемъ тому, кто не хочетъ разочароваться отъ обаятельной статьи Бѣлинскаго, распрашивать въ Воронежѣ о покойномъ Кольцовѣ, какъ о человѣкѣ, въ послѣдній періодъ его жизни: посыплются жалобы на надмѣнность, насмѣшки надъ непониманьемъ разыгрываемой имъ и несвойственной ему роли, сарказмы, конечно, и клевета, конечно, и вопли мелочнаго, раздраженнаго самолюбія. Но не все же клевета и напраслина: мнѣніе о Кольцовѣ позднѣйшаго времени мы слышали отъ людей, заслуживающихъ полнаго уваженія, и оно не лишено основанія.