Станислав Пшибышевский

Я плюю на мочальный вѣкъ кастратовъ, не годный ни на что другое, какъ пережевывать дѣянія древности... Сила его лона изсякла, теперь пивныя дрожжи должны помогать продолженію человѣческаго рода... Они засовываютъ двери отъ здоровой природы пошлыми условностями, у нихъ не хватаетъ духа стаканъ до дна выпить... Нѣтъ! я не въ силахъ объ этомъ думать!-- Я долженъ сдавить свое тѣло корсетомъ, зашнуровать свою волю законами. То, что могло бы взмахнуть орлинымъ полетомъ, благодаря закону, ползетъ, какъ улитка. Законъ еще не создалъ ни одного великаго человѣка, гиганты и крайности порождаются свободой ... Такъ благородный разбойникъ Карлъ Моръ, исходя изъ печальныхъ наблюденій надъ современнымъ ему чернильнымъ вѣкомъ , смѣло дѣлалъ общій выводъ: человѣкъ имѣетъ право преступать все, что регулируетъ отношенія людей между собою, и стремиться къ величію въ добродѣтели или въ порокѣ,-- это уже все равно, лишь бы не оставаться посредственностью.
Сорокъ лѣтъ позднѣе другой, болѣе могучій и привлекательный преступникъ, Манфредъ, снова съ неизъяснимымъ презрѣніемъ отзывается о людяхъ. Такъ сильна былъ моя любовь въ одиночеству,-- говоритъ онъ,-- что, если на моемъ пути встрѣчались люди, быть братомъ которыхъ мнѣ непріятно было, я чувствовалъ себя униженнымъ; я становился такимъ же созданіемъ изъ грязи, какъ они . Въ юности моей,-- говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ,-- и у меня были земныя иллюзіи и благородные порывы! Мнѣ хотѣлось овладѣть душою людей, быть маякомъ для народовъ... Это время прошло; мои мысли погибли отъ собственной чрезмѣрности... Я не могъ обуздать свою природу; ибо, чтобы повелѣвать, нужно сначала повиноваться, льстить и требовать, подстерегать случаи, разбрасываться, чтобы всюду поспѣть, и привыкнуть измѣнять истинѣ; вотъ какъ достигается господство надъ низкими и трусливыми умами, а таково большинство людей. Я считалъ ниже себя принадлежать въ стаѣ волковъ, хотя бы для того, чтобы управлять ею. Левъ живетъ одинъ; я подобенъ льву . Здѣсь низкія качества людей не пріурочивается къ какому-нибудь времени, но извѣстно, какія мѣстныя явленія опредѣленной эпохи воспитали разочарованный пессимизмъ Манфреда.