Блестящая будущность

Отца моего звали Пирипъ, а меня при св. крещеніи нарекли Филиппъ; такъ какъ дѣтскій языкъ мой не могъ справиться съ такимъ длиннымъ и труднымъ прозвищемъ, то я и сократилъ его и назвалъ себя Пипъ. А затѣмъ и всѣ стали звать меня Пипомъ.
Первое самое сильное и яркое впечатлѣніе бытія получилъ я, какъ мнѣ помнится, въ одинъ достопамятный сѣренькій день, подъ вечеръ. Въ то время я уже зналъ, что безлюдное мѣсто, поросшее крапивою, было кладбище, и что Филиппъ Пирипъ, покойный прихожанинъ мѣстной церкви, а также жена его Джорджіана, умерли и схоронены на этомъ кладбищѣ; и что Александръ, Варѳоломей, Авраамъ, Товій и Роджеръ, малолѣтнія дѣти Филиппа и Джорджіаны, тоже умерли и схоронены тамъ же; и что дикій плоскій пустырь, лежащій за кладбищемъ и перерѣзанный рвами, гатями и изгородями, съ пасущимся на немъ скотомъ, — болото; а полоса свинцоваго цвѣта за нимъ — рѣка; а отдаленная мрачная берлога, изъ которой дуетъ вѣтеръ, — море; а крошечный, съежившійся ребенокъ, запуганный всѣмъ, что его окружало, и наконецъ заревѣвшій, — это Пипъ.
— Заткни глотку! — закричалъ страшный голосъ, и какой-то человѣкъ появился изъ-за могилъ со стороны церковной паперти.
— Замолчи, чертенокъ, или я перерѣжу тебѣ горло!
Ужаснаго вида человѣкъ былъ въ грубой сѣраго цвѣта одеждѣ, съ большой желѣзной цѣпью на ногѣ; голова у него была накрыта не шляпой, а обмотана грязной тряпкой; ноги же обуты въ стоптанные башмаки. Человѣкъ этотъ, промокшій до костей, забрызганный грязью съ ногъ до головы, отбившій себѣ ноги и охромѣвшій, порѣзавшійся объ острые камни, обожженный крапивой и исколотый репейникомъ, хромалъ, дрожалъ, таращилъ на меня глаза и рычалъ, а зубы у него стучали въ то время, какъ онъ взялъ меня за подбородокъ.
— Охъ, не рѣжьте мнѣ горла, сэръ! — молилъ я въ ужасѣ. — Пожалуйста, не дѣлайте этого, сэръ!
— Какъ тебя зовутъ? — отвѣчалъ человѣкъ. — Живѣе!
— Пипъ, сэръ.
— Повтори, повтори же, говорятъ тебѣ!
— Пипъ, Пипъ, сэръ.
— Покажи, гдѣ ты живешь!