Письма с дороги

(Дорога отъ Парижа до Санса. Гостиница Золотаго Экю.)
Бъ одно прекрасное лѣтнее утро воскреснаго дня, тысяча-восемь-сотъ-сорокъ-пятаго года... не боитесь, любезный другъ! я не скажу:-- два путешественника ѣхали по живописной и неровной дорогѣ, по которой обыкновенно пріѣзжаютъ къ первой главѣ средне-вѣковаго романа... нѣтъ, англійская дорожная карста, помѣстительныхъ размѣровъ и новёхонькая, прямо изъ сумрачныхъ залъ Пантехникона, близь Бельгрэв-Сквэра, въ Лондонѣ, была примѣчена (однимъ крошечнымъ французскимъ солдатомъ; я самъ видѣлъ, что онъ на нее глядѣлъ), когда выѣзжала изъ воротъ отели Мёрисъ, въ улицѣ Риволи, въ Парижѣ.
Не берусь объяснять, почему англійское семейство, которое путешествовало въ этой карстѣ, частію внутри, частію на козлахъ, отправлялось въ Италію въ это воскресенье, такъ же какъ не берусь толковать о томъ, отъ-чего во Франціи всѣ маленькіе люди -- солдаты, а всѣ большіе -- почтальйоны, что составляетъ неизмѣнное правило. Но безъ сомнѣнія, семейство имѣло какую-нибудь причину, и вы ее знаете: оно ѣхало пожить годокъ въ Генуѣ, въ великолѣпной Генуѣ, откуда глава семейства предполагалъ дѣлать поѣздки туда и сюда, смотря по прихоти своего неугомоннаго нрава.
Зачѣмъ бы также мнѣ объяснять парижскому населенію, что я былъ глава этого семейства? Да, я, а не то сіяющее воплощеніе веселости, что сидѣло со мною рядомъ въ образѣ французскаго курьера, нанлучшаго изъ слугъ и паи цвѣтущаго изъ людей. Правду сказать, онъ смотрѣлъ гораздо-патріархальнѣе моего, что, при помощи его почтенной тучности, уменьшало меня почти, или вовсе до-нельзя.
Мы путешествовали въ воскресенье; но въ наружности Парижа не замѣтно было ни тѣни осужденія намъ, когда мы переѣхали мостъ, неподалеку отъ плачевной Морги. Випопродавцы (по погребку на каждые два дома) занимались своей шумной торговлею; кандитеры растягивали свои палатки, либо разставляли столы и стулья передъ кафе, готовясь сбывать мороженыя и свѣжіе ликеры по-позже днемъ; чистильщики сапоговъ работали на мостахъ; лавки были отворены; кареты и телеги потрясали мостовую; всѣ узкія улицы, воронками примыкающія къ рѣкѣ, представляли ту же перспективу движущейся толпы, цвѣтныхъ ночныхъ шапочекъ въ окнахъ, трубокъ, блузъ, толстыхъ сапоговъ, косматыхъ волосъ. Ничто въ это время не показывало дня отдыха; развѣ тамъ-сямъ какое-нибудь разряженное семейство ѣхало гулять набившись въ грузную карету, либо какой-нибудь спокойный наблюдатель праздничныхъ дней, въ утреннемъ дезабилье, глядѣлъ съ невозмутимымъ ожиданіемъ на непросохшую смазку своихъ башмаковъ, выставленныхъ на наружный парапетикъ (если это былъ мось ё ), на свои чулки, сохнувшіе на солнцѣ (если это была дама).