Грезы и слезы
РАЗСКАЗЪ.
(Посвящается Владиміру Сергѣевичу Чирикову).
Я помню, что ни одинъ предметъ не возбуждалъ такъ сильно моего дѣтскаго любопытства, какъ печка, стоявшая прямо противъ кровати. Тысячу разъ я засматривался на синіе цвѣточки, нарисованные на изразцахъ, на ея дюжіе, неправильно выпятившіеся карнизы, на заслонку изъ почернѣвшей мѣди, на которой изображены были не то солдаты, не то звѣри на заднихъ лапахъ. Всего болѣе удивляла меня совершенная неизмѣняемость печки. Рѣшительно все оставалось въ ней въ одномъ и томъ же видѣ, съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ я ее помнилъ. Синіе цвѣточки были одни и тѣ же, ни синѣе, ни блѣднѣе. Сама она -- бѣлая, бѣлая съ желтоватыми пятнами на нѣкоторыхъ мѣстахъ, была постоянно такъ же бѣла; самыя пятнышки никогда не сходили и не измѣняли своего вида; все оставалось въ одномъ и томъ же положеніи. А между тѣмъ вокругъ все мѣнялось! Штукатуренныя, напримѣръ, стѣны мѣстами обваливались и выставляли деревянныя дранки; мѣста эти мѣсяцевъ черезъ шесть заштукатуривались; стѣны запыленныя и почернѣвшія выбѣливались и совсѣмъ измѣняли свой видъ. Вотъ здѣсь, примѣрно, висѣлъ большой портретъ масляными красками, изображавшій какого-то курносаго господина въ красномъ кафтанѣ съ напудреннымъ парикомъ. Портретъ этотъ сняли, перевѣсили на другую стѣну, а къ тому мѣсту, гдѣ онъ висѣлъ, поставили шкафъ. И на дворѣ все измѣнялось! Была зима, весна, лѣто, пѣли жаворонки, цвѣлъ горохъ, золотилось поле, багрянѣлъ и облеталъ лѣръ, стыли рѣки, все измѣнялось, а печка стояла совершенно такою, какою я ее помнилъ богъ-знаетъ съ которыхъ поръ. Вотъ хоть бы на задворкѣ, тамъ было одно поле; но вдругъ невѣдомо откуда пришли мужики, стали возить бревна, навалили ихъ цѣлую гору, потомъ эти бревна стали рубить, сдѣлали срубъ -- и стало новое жилье въ полѣ, а печка все стояла такая же, съ неизмѣнными синими цвѣточками. Въ углу былъ вышибенъ кирпичъ, отчего это мѣсто рѣзко отличалось своимъ глинянымъ цвѣтомъ отъ бѣлой наружности печки. Кирпичъ этотъ, вѣроятно, былъ вышибенъ въ незапамятныя времена, потому что какъ я ни помню печку, глинистый уголъ постоянно бросался мнѣ въ глаза. Отчего это было такъ?