Сухари

Настоящая фамилія ихъ была Дзюбины, но съ незапамятныхъ временъ они были извѣстны подъ кличкой Сухарей и сами давно позабыли свое подлинное прозвище, подъ которымъ значились въ офиціальномъ спискѣ домохозяевъ села Яругина. Всѣ они были костлявые, тощіе, съ длинными обезьяньими руками, съ отвислыми большими животами, нескладные, неладные, необыкновенно медлительные и въ рѣчахъ и въ работѣ, равнодушные и къ мірскимъ дѣламъ, и къ своей собственной судьбѣ. Не наше дѣло! и кабы да нибудь -- были ихъ любимыя поговорки, и, дѣйствительно, Сухари ни во что не вмѣшивались, кое-какъ пахали и молотили, кое-какъ тянули свою крестьянскую лямку -- абы день прожить -- и то слава Богу! И, проживъ сѣрый, безкрасочный и безрадостный день, какъ двѣ капли воды похожій на сотни и тысячи прошедшихъ, такихъ же безкрасочныхъ и безрадостныхъ дней, Сухари заваливались спать и спали съ наслажденіемъ, съ полнымъ забвеніемъ всего, что происходило за стѣнами ихъ косматыхъ, душныхъ и вонючихъ избъ. Если бы не нужно было ѣсть и платить подати, они бы проспали такъ вою жизнь, и зачѣмъ вообще надо было жить -- Сухари никогда объ этомъ не думали, да и врядъ-ли думали когда-нибудь и о чемъ-нибудь. Не наше дѣло! Какъ Богъ! И еще: наплевать . Вотъ все, чѣмъ держалось ихъ существованіе,-- дальше они не шли и не пытались идти... зачѣмъ?..
Но жить все-таки было надо, и вотъ, какъ только молчаливые, сѣрые призраки ночи смѣнялись бодрыми и дѣятельными призывами дня, на краю села, гдѣ жили Сухари начиналось движеніе. Отворялись и затворялись ворота, мычала, блеяла и ржала тощая скотина, изъ трубъ тянуло прѣлымъ дымомъ кизяковъ, на улицу выползали съ ломтями въ рукахъ пузатые, кривоногіе ребятишки. У колодцевъ и ея дворахъ хриплыми голосами ругались бабы; мужики выходили за ворота, по-привычкѣ крестились на востокъ и громко зѣвали, по-привычкѣ выводили лошадей, поили, запрягали, куда то ѣхали, лѣниво, сонно, съ отвращеніемъ. И лошади, не чувствуя настоящей хозяйской руки, тоже съ отвращеніемъ входили въ оглобли, подставляли голову подъ хомутъ, мигали слезящимися глазами и тоскливо вздыхали, ощеривая большіе желтые зубы. Часто что-нибудь не ладилось: вдругъ лопался перетертый гужъ, соскакивало колесо или у косы отваливался крюкъ. Тогда Сухарь долго стоялъ въ оцѣпенѣніи и чесалъ затылокъ; потомъ ударялъ зачѣмъ-то лошадь кулакомъ по мордѣ и возвращался во дворъ. возился съ полчаса, выносилъ какіе-то ремешки, веревки, колышки, прилаживалъ ихъ, бормоталъ, бросалъ на земь и снова уходилъ во дворъ, снова пытался прилаживать -- и ничего не выходило.