Литературная заметка

Задеть мою амбицию
Я не позволю вам;
На вас, сударь, в полицию
Я жалобу подам.
Из водевиля Чиновник
по особым поручениям . 1
Было время, когда нещадно издевались над Полевым за его литературное самовосхваление.2 Еще недавно поднимали на смех за то же самое Гоголя, по поводу его странного завещания.3 И за это никого не подвергали судебным допросам. Припоминая эти примеры, решаюсь просить вас поместить в Санкт-Петербургских ведомостях мои замечания о г. Островском, который хотя и старается запугать своих противников, но этим нисколько не приобретает себе права равняться в литературе не только с Гоголем, но даже и с Полевым.
В 80 No Московских ведомостей 1856 г. помещено литературное объяснение г. Островского, в ответ на некоторые недоумения об участии в его литературной известности г. Горева, высказанные в Ведомостях московской городской полиции и в Санкт-Петербургских ведомостях . Объяснение это, правда, запоздало двумя месяцами, но г. Островский объясняет его тем, что, находясь вдали от обеих столиц и даже от губернских городов, он не мог знать, что делается в русской литературе, особенно в низших слоях ее . Под низшими слоями он, очевидно, разумеет фельетоны, помещаемые действительно внизу каждого No газеты; очень легко, впрочем, может быть, что г. Островский называет низшими слоями литературы -- все, кроме тех книжек Москвитянина и других журналов, где помещены его комедии. Дальнейшие строки придают большую вероятность этому предположению. Как бы то ни было, г. Островский два месяца не читал газет и журналов и потому не знал, что делается в литературе. А между тем в это время произошли события ужасные! Видите, в чем дело. У г. Островского, как у всех людей вообще и у великих в особенности, очень много завистников. Без всякого сомнения -- это люди бездарные (иначе и не может быть: всякий умный и благородный человек должен пасть во прах перед гением!); они-то и старались всячески вредить г. Островскому. Но так как его гении выше всякого сомнения и критика вредить ему не может, то они по своей натуре решились на другое средство -- на клевету! Однако ж и клеветать они боялись на г. Островского, пока он был не вдали от обеих столиц и даже губернских городов и, следовательно, читал еще журналы и газеты. Коварные враги выждали, когда г. Островский отправится в какую-то глушь, справились, как, зачем и надолго ли он поехал, собрали сведения, будет ли он читать что-нибудь в своей глуши, и, запасшись всеми этими сведениями, решились скромно изъявить свои предположения о г. Гореве, надеясь, что их выходки останутся безнаказанными (слова г. Островского). Эта удивительная дерзость сопровождалась не менее удивительным коварством: завистники обращались в своих статьях с некоторыми вопросами к г. Островскому, будто бы не зная, что он вдали от обеих столиц и даже губернских городов и, следовательно, не может нигде найти их фельетонов. Но притворство достойно наказано. Возвратившись в конце июня в Тверь, г. Островский получил некоторые NoNo газет (за два месяца), конечно те, которые особенно его интересовали, и решился бросить взгляд на низшие слои литературы, т. е. на фельетоны Ведомостей московской городской полиции и Санкт-Петербургских ведомостей . И вот 27 июня 1856 года он написал грозное обличение: Фельетонисты означенных газет, -- говорит он, -- р_а_с_с_ч_и_т_ы_в_а_я на мое отсутствие, надеялись, что их выходки останутся безнаказанными и, но их расчету, получат некоторое правдоподобие. Но в своем расчете они ошиблись!.. Г-н Островский является неумолимым, грозным обличителем, замечая: Как ни тяжело отрываться от важных занятий для того, чтобы отвечать на нападки завистливой бездарности, но молчать далее я считаю неприличным . Конечно, неприлично молчать -- все-таки лучше, чем неприлично говорить, но -- quod non decet bovem, decet Jovem, {Что не приличествует быку, то приличествует Юпитеру (лат.). -- Ред. } и выходки, для всякого другого в высшей степени неприличные, как нельзя приличнее идут к г. Островскому. Прочтите и судите.