Приключение на Масленице и его следствия

Рассказ, в котором все правда, кроме того, что ложь
Сколько на Руси народных гульбищ, сколько общественных собраний, сколько различных публичных удовольствий. И еще с каждым годом число их становится все больше и больше. Необыкновенное количество посещающих публичные гуляния доказывает, что они находят в этих гуляньях большое удовольствие. Иные утверждают даже, что гулянья происходят от просвещения, что они любимы только народами образованными. Может быть: я не спорю, но в этом случае я решительно не образован, я варвар, азиатец, дикарь, все, что вам угодно, только не образованный европеец. Вы, может быть, спросите меня -- почему? На это я, преодолев природную застенчивость, осмелюсь ответить, что, несмотря на всеобщие верования, я не люблю публичных гуляний. За это вы, почтеннейший, или почтеннейшая, читатель или читательница, вероятно, чрезвычайно рассердитесь на вашего покорнейшего слугу. Мне это очень неприятно, но что же делать?
Не я пред светом виноват,
А предо мной природа виновата!
Впрочем, что мне за дело -- рассердитесь вы или нет. Ведь вы меня не знаете. Не думайте, однако, что я нисколько не дорожу вашим мнением: нет, мне было бы гораздо приятнее, если б вы меня похвалили.
Но обратимся к гуляньям: я сказал, что их не люблю, то есть я не нахожу в них удовольствия. Всего же меньше нравится мне, или, правильнее, всего больше я не люблю, катанье на масленице, -- впрочем, виноват, -- я забыл сказать вам, что живу в провинции и что все сказанное мною относится к провинции. Этим хоть немного я уменьшу свое преступление. Да, ужасное преступление <...> Я так же, как и всегда, стоял в толпе народа и наблюдал и теперь передаю вам, чего никогда еще не случалось, результат моих наблюдений.
Было четыре часа вечера. До двухсот экипажей разного вида, колера и калибра тянулись в два ряда по главной улице нашего города -- по сторонам стояло множество народа; вероятно, таких же почтенных наблюдателей, как и я. Не примите этого за хвастовство; нет, это только справедливость к самому себе. Между тем число катающихся все умножалось. Когда я вышел, мне представились прежде всего простые извозчичьи сани, выкрашенные черной краской. В них сидел какой-то мужик, вероятно бурмистр, потому что на нем был синий суконный кафтан, красный шелковый кушак и на шляпе голубая лента с посеребренной пряжкой. За ним ехала барыня в трауре. За ней двое гимназистов. Потом какой-то долговязый господин с пряжкой за двадцатипятилетнюю службу, которую -- пряжку, а не службу -- он нарочно выставил из-под шинели, потом какие-то кубические фигуры, -- вероятно, калашник со своей дражайшей половиной, которой, конечно, достаточно было бы для составления двух целых. Затем... но позвольте: затем ехали героиня и герой моего рассказа, а потому я ознакомлю вас с ними покороче. В ехавшем экипаже сидела барыня лет сорока пяти, в синем атласном салопе с длинным пелерином и в чудовищной шляпке оранжевого цвета с зелеными лентами и с огромным страусовым пером. Удивительный вкус! Рядом с ней сидела молоденькая девушка. Я не стану описывать ее одежды: для молодой хорошенькой девушки нет нужды в нарядах -- по крайней мере по моему мнению. Я скажу только, что она составляла совершенную противоположность с женщиной, с которой сидела в санях, -- и по одежде, и по летам, и по лицу, да и чувства, теперь их занимавшие, были, кажется, совершенно противоположны. Старуху, женщину сорока пяти лет, по моему мнению, можно уже назвать этим почтенным именем. Старуха, кажется, была очень довольна, и довольна не столько катаньем, сколько собственной своей особой; она с гордостью поглядывала на своего удалого кучера и полувороных лошадок и потом с презрением оборачивалась назад, как бы поддразнивая ехавшую за ней кумушку, принужденную за неимением собственных лошадей нанять извозчика. Одно только обстоятельство, по-видимому, отравляло ее веселье. Ей трудно было загибать назад голову, и она, кажется, очень досадовала, что кумушка едет не впереди, а позади ее. Впрочем, лице ее все-таки выражало гордость и самодовольствие. Напротив, сидевшая возле нее молодая девушка вовсе не принимала участия в ее удовольствии. Правда, и она часто оборачивалась назад, но она смотрела туда не с гордостью, а с какою-то нежностью и стыдливостью. Вскоре заметил я, что она смотрела не на кумушку, а на ехавшего за ней молодого офицера. Офицер, с своей стороны, также поглядывал на нее довольно нежно.