Провинциальная холера

Страшась какой-то силы тайной,
Живут, склонившись под ярмом,
И дело глупости случайной
Чтут часто божиим судом...1
Медленно и задумчиво шел молодой чиновник Павел Гаврилович Изломов по одной из улиц города N. Вероятно, его занимали мысли слишком серьезные и мрачные, потому что он не примечал, казалось, ни яркого света теплого майского солнца, который падал прямо ему на лицо, ни даже того, что из окон некоторых домов посматривали на него хорошенькие глазки. В самом деле, в это время было над чем призадуматься каждому жителю N: в городе свирепствовала холера, и уже немало своих друзей и знакомых проводил Изломов на тот свет. Теперь он подумал о том -- что, если вдруг его скрутит холерою!.. И при этой мысли он сделал весьма жалкую физиономию... Вдруг позади его раздался голос, который называл его по имени. Павел Гаврилович обернулся, несколько времени всматривался в наружность молодого человека, стоявшего перед ним, и наконец вскричал с удивлением:
-- А-а-а!.. Иван Васильевич!.. Какими судьбами?..
И он готов уже был засыпать его сотнею вопросов, но вдруг вспомнил, что Иван Васильевич Тропов, стоявший перед ним, человек петербургский и, чего доброго, еще вздумает осмеять его провинциальное любопытство. Поэтому он удержал свои любознательные стремления, очень хладнокровно выслушал ответ Тропова, что он прямо из Петербурга, и употребил всю силу своей воли, чтоб не разразиться расспросами: почему, для чего, надолго ли и пр.
Они пошли вместе. Изломов ни о чем но спрашивал более и начал перекидываться с своим приятелем обыкновенными пустыми фразами, стараясь не высказывать ни к чему ни сочувствия, ни увлечения. В этом выражался, по его мнению, bon ton {Хороший тон (франц.). -- Ред. } высшего сорта.
-- Однако у вас здесь настоящее царство ужаса, -- сказал наконец Тропов, наскучивши подобным разговором.
-- Да, ужасное бедствие поражает бедных жителей, -- отвечал Павел Гаврилович, теряя на минуту свое спокойствие.
-- Бедствие само по себе: это беда не великая, а главное -- во всех жителях здешних царствует ужас, самовластно и неограниченно, -- повторил Иван Васильевич.