Прожектеры. Сочинение А. Половцева

Был прежде прекрасный обычай -- изображать в романах и повестях разбойников, настоящих разбойников, грабящих на больших дорогах, живущих в подземельях, вооруженных с ног до головы, одетых в странные, фантастические костюмы. Занимательность была необыкновенная -- просто сердце так и замирает, бывало, когда читаешь описание того, как добродетельная и невинная жертва попалась в руки хищных злодеев!.. Вместе с тем для нравственности не только соблазна не было, но даже представлялась значительная выгода. Разбойники в старину так уж начистоту и изображались разбойниками: страшные, гнусные, грубые, бесчувственные -- настоящие разбойники! Ни минуты не мог читатель сомневаться в том, к кому он должен направить свои симпатии и против кого вооружиться всею своею ненавистью. Литература, таким образом, приносила и удовольствие и пользу.
Совсем не то ныне. Литераторы пустились в изображения мошенников, носящих изящные фраки и белые перчатки, очень мило танцующих и грабящих в гостиных и кабинетах, за зеленым и красным сукном. Здесь уже прежней, разбойничьей занимательности не было. Но это бы еще ничего. А вот беда: мошенников и плутов всякого рода принялись описывать такие люди, которые не потрудились даже сами определить себе ясного различия между плутом и честным человеком. Стали писать рассказы о всяких шулерах и ворах с той -- верной, но не совсем идущей к делу -- точки зрения, что все на земле непрочно и скоропреходяще. Это уж, надобно признаться, дело вовсе не подходящее в современной литературе, и столь странная и неуместная тенденция не может быть оправдана в глазах читателей даже самым страшным обилием мошенников, рассеянных в повести. К сожалению, некоторые господа, заслышавши об обличительной литературе последнего времени, подумали, что будь только в повести негодяй, больше уж ничего не нужно: повесть выйдет отличная. Вот, например, г. Половцев -- узнал как-то, что в литературных творениях последнего времени пошли в ход всякого рода мошенники, и сделал рассуждение, подобное известному силлогизму трусливого капитана: Суворов кричал петухом и был великим полководцем; я тоже буду кричать петухом и тоже буду Суворовым . Вследствие своего силлогизма капитан, как известно, бежал с поля битвы и спрятался в обозе, где его отыскали только потому, что услыхали его петушьи возгласы. Г-н Половцев в отважности превзошел знаменитого капитана. Составивши силлогизм: Тех, кто изображает мошенников, хвалят; следовательно, если я изображу их, то и меня тоже будут хвалить , -- составивши этот силлогизм, г. Половцев не предался бегству, а, напротив, стремительно ринулся на литературную арену и действительно изобразил мошенников, весьма безнравственных. Но замечательно в его рассказе то обстоятельство, что и надувающие и надуваемые -- одинаково негодные мошенники, и читатель, прочитывая одну проделку за другой, говорит: поделом вору и мука; вор у вора дубинку украл. Ни малейшего сострадания или участия не возбуждают жертвы обманов, изображаемых г. Половцевым. Владимир Сергеевич Кроткий безобразно развратничает с Сычом, Дергуновым, Шишко, Кадуркиным и тому подобной компанией. Сыч, Дергунов и пр. надавали ему тысяч пятнадцать взаймы и взяли заемные письма на пятьдесят тысяч. Петр Петрович Шустров берется избавить Кроткого от Сыча, Кадуркина и пр. -- и берет с Кроткого безденежный вексель в шестьдесят тысяч целковых, чтобы остальных должников оставить с носом. Получивши вексель, Шустров немедленно продал его за половинную цену Горемышкину и уехал в другой город -- чтобы надуть Деморденку, который получил от дяди триста душ, сочинивши фальшивое завещание, и который хочет надуть кляузника Тасова, но, не успевши в этом, вместе с ним надувает на двадцать тысяч купчиху Вислоухову, и т. д. Во всей повести мошенничества совершаются страшные, и, кроме того, каждый мошенник еще рассказывает о себе по десятку гнуснейших историй. Все это, если хотите, -- ничего. Мысль -- свести десяток мошенников, которые взаимно друг друга надувают, -- великолепная мысль! Но исполнение ее не по плечу придется каждому дюжинному беллетристу. Только Гоголь умел у нас, сколько мы знаем, создавать на основании этой идеи сцены и положения вполне прекрасные. Г-н Половцев в этом случае уподобился Гоголю так, как помянутый выше капитан -- Суворову. Он свел нескольких мошенников и заставил их надувать друг друга, но при этом забыл безделицу: забыл дать им хотя бы малую частицу человеческого смысла. Вследствие того и выходит, что, например, Деморденко, кляузник, подделыватель фальшивых бумаг и пр. и пр., дает 100 тысяч Шустрову, которого никто в целом городе в глаза не знает, -- прельстившись тем, что Шустров при нем купил в долг брильянтов на 35 тысяч. Таким же умом и сообразительностью отличаются и все действующие лица рассказа, за что сам автор и казнит их в конце, одних представляя разоренными, а других сажая в сибирку.