Психаториум

7 марта 1853 г., 1-й час пополудни
Ныне сподобился я причащения пречистых тайн Христовых и принял намерение с этого времени строже наблюдать за собою. Не знаю, будет ли-у меня сил давать себе каждый день подробный отчет в своих прегрешениях, но по крайней мере прошу бога моего, чтобы он дал мне помощь, хотя начало благое. Боже мой! Как мало еще прошло времени, и как уже много лежит на моей совести!.. Вчера, во время самой исповеди, я осудил духовника своего и потом скрыл это на покаянье; кроме того, я сказал не все грехи, и это не потому, что позабыл их или не хотел, но потому, что не решился сказать духовнику, что еще рано разрешать меня, что я еще не все сказал... Потом -- я сетовал на отца духовного, что он не о многом спрашивал меня; но разве я должен ожидать вопросов, а не сам говорить о своих прегрешениях!.. Только вышел я из алтаря, и сделался виновен, в страха человеческом, затем человекоугодие и, хотя легкий, смех с товарищами присоединились к этому. Потом суетные помышления самолюбия и гордости, рассеянность во время молитвы, леность к богослужению, осуждение других -- увеличивали число грехов моих, с которыми приступал я к великому таинству. В эти великие часы даже возникло1 во мне несколько раз сомнение о важнейших истинах спасения, и при всем этом похоть плоти также не оставляла меня. Это все было во храме божием, и вот новый грех -- презрение святыни... Потом суетные помыслы и житейские заботы заняли меня по приходе домой, осуждение начальства также было... И при всех этих прегрешениях все-таки было во мне какое-то самомнение, гордая мысль, что я еще лучше других в нравственном отношении. И доселе не оставляет меня эта мысль. Господи! Прости меня и избавь от этого наваждения лукавого. Спал я в эту ночь много, и неблагочестивые сновидения тревожили меня... Проснувшись, долго я не вставал с постели, нежил плоть свою. Вставши, молился не с достаточным благоговением, осудил отца своего, досадовал и беспокоился по мирским расчетам; пошедши к обедне, не прошел прямо в церковь, потому что еще рано было, и показал суетность, легкомыслие, человекоугодие. Как будто забыл я даже, к чему готовился! До половины литургии редко посещала меня мысль о великом таинстве причащения, к которому приступал я, и мысль моя блуждала по распутьям мира. Похоть очес даже проникла в душу мою, и как я ни старался воздержаться, но так глубоко развращение плоти овладело духом моим, что нечистые мысли и здесь не оставили меня. Гордость и мирские расчеты и помыслы до самой последней минуты не оставляли меня: мне не хотелось причаститься последним, после людей, которые хуже меня, и с этой мыслью я пробирался вперед, более, впрочем, для того, чтобы после избежать упрека родных в том, будто я не смел пройти вперед. Такие-то мысли овладели мной. Но благоутробие господа и спаса моего пощадило меня, и я сподобился причаститься... Только -- да не в суд и не во осуждение будет мне причащение -- об этом молю господа!