Сочинения графа В. А. Соллогуба

Те, которые следят за русской литературой только по петербургским журналам, могли думать до прошедшего года, что граф Соллогуб в последние восемь -- десять лет почти совсем оставил литературное поприще: так редко слышались в литературе хоть какие-нибудь напоминания об этом писателе, некогда столь известном и любимом. Общее молчание о нем в последнее время было тем более странно, что никак не соответствовало тем восторгам, какие возбуждало начало его литературной деятельности. Дебют графа Соллогуба был в счастливое, светлое время русской литературы. Живая еще тогда утрата Пушкина возбуждала в публике, даже еще более, чем при его жизни, горячее участие к чтению и изучению его произведений; а между тем в то же время новые надежды возбуждала другая яркая звезда русской поэзии, так мгновенно блеснувшая и закатившаяся, -- Лермонтов. В то время, как он писал своего Героя , -- Гоголь, в полной силе своего таланта и славы, готовил уже Мертвые души , и в то же время критика гоголевского периода,1 окрепши в своих силах, смело пошла вперед и сделалась выразительницею мнений лучшей части русской публики. При таком положений дел трудно было обратить на себя внимание писателю без замечательной силы таланта, без особенных литературных достоинств. Граф Соллогуб, несомненно, обладал этой силою таланта и этими достоинствами, потому что с первого своего шага на литературном поприще он возбудил живейший восторг тогдашней публики и критики. Кто знает нашу журналистику сороковых годов, тот вспомнит, сколько шумных, восторженных похвал расточала графу Соллогубу, сколько высоких, блестящих достоинств находила в его произведениях критика того времени. Имя графа Соллогуба упоминалось рядом с именами Гоголя и Лермонтова; в повестях его находили высокую художественность, глубокие идеи, удивительное знание человеческого сердца, необыкновенно умное и живое изучение быта всех слоев нашего общества, безукоризненное изящество, соединенное с полной естественностью в представлении всех лиц и положений в рассказе, вдохновенное, согретое сердечным чувством красноречие, живое, веселое остроумие, и пр., и пр. Публика соглашалась со всем этим и жадно перечитывала повести Соллогуба, оставляя для него и фразера Марлинского,2 и приторного Полевого, и веселого Загоскина, и фантастического Вельтмана. С каждым годом слава графа Соллогуба росла, и -- нужно признаться -- он умел ее поддерживать: за Историей двух галош следовал Большой свет , за ним -- Аптекарша , потом Медведь , далее Теменевская ярмарка ... Все эти произведения, явившиеся в течение пяти лет одно за другим, стоили друг друга, и критика имела полное право говорить, что граф Соллогуб не перестает обогащать русскую литературу новыми созданиями изящного пера своего . Но такой постоянный успех не увлек блестящего автора Большого света . Он занимался литературой как дилетант, он хорошо понимал, что делает ей некоторое одолжение, становясь в ряды ее деятелей, и неоднократно -- мимоходом, намеком, но тем не менее ясно и твердо -- выражал, что смотрит на нее несколько свысока... 1845 год был самым блестящим и -- увы! -- последним годом его славной литературной деятельности. Намереваясь расстаться с своими почитателями, граф Соллогуб усилил пред концом свою деятельность, чтобы оставить добрую память по себе в своих поклонниках. В это время издал он две книжки: Вчера и сегодня и Тарантас . То и другое было встречено с обычным восторгом. Вскоре автор Тарантаса появился с новыми повестями: Бал , Две минуты и Княгиня (соединенными в нынешнем издании под одним заглавием Жизнь светской женщины ) -- и затем замолк надолго, по крайней мере для обычного литературного круга. Имя его продолжало, правда, появляться на афишах Александрийского театра, при заглавиях новых водевилей; оно украшало несколько времени фельетон Иллюстрации ;3 мелкие статьи, стихотворения, шутки, исторические и статистические заметки графа Соллогуба печатались в Записках Кавказского отдела Географического общества ;4 в газете Кавказ ,5 в Зурне ,6 в Нижегородских и Симбирских губернских ведомостях и т. п. Эти статьи заняли целых три тома в изданном ныне собрании сочинений графа Соллогуба, состоящем из пяти томов... Но, к сожалению, все это было чуждо любознательности большинства русских читателей и потому никак не могло быть названо новым обогащением русской литературы. Публика следила за литературой по журналам, а журналисты совсем не заботились о том, чтобы извлекать перлы созданий изящного беллетриста из малоизвестных изданий. Только драма Местничество да повесть Старушка порадовали многочисленных почитателей графа Соллогуба; да и в этих созданиях некоторые заносчивые критики приметили будто бы упадок таланта, некогда столь прекрасного. Их мнение не встретило сильного противоречия, не возбудило ожесточенной полемики; по-видимому, читателям и критике было решительно все равно, как бы кто ни думал о таланте графа Соллогуба. Имя его потеряло прежнюю привлекательность и далеко отодвинулось от имен Пушкина, Гоголя и Лермонтова, к которым, бывало, прибавлялось непосредственно. Новые имена, новые произведения заняли собою внимание публики, и никто не высказывал сожалений, что столь даровитый беллетрист перестал дарить нашу бедную литературу высокохудожественными произведениями изящного пера своего ... О нем не вспоминали, о нем перестали говорить, им перестали интересоваться, --