У пристани

Роман в письмах графини Евдокии Ростопчиной. Девять частей ( Библиотека для дач , книжки 76--84). СПб., 1857
Письмо -- это все равно, что разговор на бумаге. Следовательно, новый роман в письмах графини Ростопчиной относится по своей форме собственно к драматическому роду, в котором талант этой писательницы оказывается особенно замечательным. Всех, кто читал ее жалостные пьесы: Кто кого проучил , Уедет или нет и т. п., до сих пор коробит при воспоминании о них от невольного кислого чувства -- точно так, как все читавшие ее комедии: Нелюдимка , Семейная тайна 2 и пр., доселе не могут удерживаться от хохота, вспоминая изображенные в них бестолковые поступки людские. Правда -- комедии эти носят название драм, а жалостные пьесы -- комедии, но le nom ne fait pas la chose, {Не в названии дело (франц.). -- Ред. } и мы совсем не хотим из ошибочного названия выводить какие-нибудь заключения, неблагоприятные для самой пьесы. Мы просто говорим, что автор ошибся, вероятно, в названии, которое, впрочем, могло быть и опечаткой или даже просто прихотью автора. Одну подобную прихоть знаменитой писательницы мы уже знаем. Это было лет семь или восемь тому назад. У Москвитянина был тогда период школьничества: он печатал школьные беседы г. Погодина с гг. Грановским, Соловьевым и пр., педагогические лекции г. Шевырева, упражнения г. Покровского по корректурной и грамматической части3 и т. п. Около этого времени и графиня Ростопчина вздумала поместить в Москвитянине составленную ею хрестоматию из лучших иностранных писателей -- с собственными объяснениями. Целый год печаталась эта хрестоматия, в которой перепечатано было много стихов из Данте, Шекспира, Байрона, Гете и пр., и -- как бы вы думали, как она называлась? Поэзия и проза жизни, роман в стихах !!. И хрестоматия нисколько не потеряла от этого, а Москвитянин даже выиграл: под видом эпиграфов к роману он целый год помещал на своих страницах прекрасные отрывки из классических писателей...4
На этом основании мы не хотим делать никаких замечаний касательно названия роман в письмах . Мы жалеем только об одном: зачем нет здесь предисловия, вроде того, какое находится при последнем издании стихотворений графини Ростопчиной? Оно бы всего лучше объяснило нам, как сам автор понимает своих героев и что он имел в виду при создании своего романа. Такое объяснение со стороны автора необходимо было бы потому, что роман в письмах, подобно всякому драматическому произведению, не допускает никакого вмешательства автора в отношения действующих лиц и заставляет говорить только их самих. Таким образом, во всем романе автор нашел возможность сделать от себя только два-три замечания в выносках, в которых он дает читателям понятие о том, что такое газета Punch и что за экипаж брэк -- предметы, о которых особы, пишущие письма, не считают приличным распространяться... А между тем характер некоторых лиц остается довольно загадочным без авторского объяснения. Например, князь Суздальский не представлен, кажется, прямо пустым вралем, а между тем врет на каждом шагу. В одном письме он говорит, например, что совсем не знает русской литературы и что недавно прочитал только, по указанию соседки своей, Горе от ума , -- а через несколько страниц толкует о печоринском элементе, и в другом письме, еще прежде писанном, рассуждает о языке княгини Дашковой в ее журнале.6 В одном письме он толкует о благосостоянии и просвещении своих крестьян, и в том же самом письме выражает опасение, чтобы русского мужика грамота не испортила!.. В ноябре 1844 года он пишет, что ему только тридцать два года, самодовольно вспоминая свои кутежи с лоретками, а в январе 1845 года, собираясь жениться, он вдруг хочет казаться степеннее и накидывает себе три года, уверяя, что ему тридцать пять лет. А между тем все действующие лица романа превозносят его добродетели и стараются выставить его человеком истинно благородным и просвещенным. Что хотел сказать автор, ставя своих лиц в такие мудреные отношения? Предисловие могло бы объяснить это; но автор не захотел предисловия, предоставляя самому делу говорить за себя. Он представил нам драматическое произведение, не прибавляя ни слова от себя, и отыскать его идею, определить сущность характеров, проследить все развитие действия в драме составляет уже обязанность критики. Мы принимаем на себя эту обязанность, заранее сознаваясь, однако, перед читателями, что мы не могли разъяснить некоторых загадочных вещей в романе и что некоторые наши заключения, может быть, окажутся не вполне верными и удовлетворительными.