Заметки

6 января 1853 г.
Отчего люди, у которых в основании характера лежит гордость, обыкновенно так хороши бывают в обществе и так несносны в семейной жизни и вообще с близкими людьми? Вопрос довольно занимательный и не совсем легкий. Немногие замечают этот факт, и еще меньшее число людей старается разъяснить его. Все вообще понимают, что существуют такие люди, которые совсем иначе ведут себя в обществе, нежели как дома, но обыкновенно приписывают это просто притворству. Если хотите, здесь есть и притворство, но только притворство бессознательное, притворство, которого не понимает сам притворщик. Посмотрите повнимательнее на подобных людей -- вы заметите, что все они горды во глубине души своей и что эта гордость составляет основу их характера. Основываясь на этом факте, я и говорю, что различие поведения некоторых людей в обществе и в семействе происходит именно вследствие развития в них гордости. Но каким образом она приводит их к такому поведению, этого я уже не умею объяснить... Можно бы предположить, что гордец, видя, что общества ему не переделать и что здесь не скоро его заметят и оценят, поневоле подчиняется сам его условиям и, как бы в вознаграждение за это, дома уже развертывается и показывает, что он сам себе господин. Но против этого говорит то, что и те люди, которые ничем не стесняются в обществе и встречают в нем только почет и уважение, -- точно так же дома бывают совсем не те ласковые, веселые, добрые люди, как пред чужими... Можно также думать, что пред чужими гордый человек еще опасается высказаться, думая о своей репутации, о том, что скажут : напротив, дома, пред своими, близкими, он без опасения высказывает свои мысли и желания и заставляет исполнять их, зная, что эти люди уже тесно соединены с ним и обыкновенно некоторым образом от него зависят. В пользу этого мнения может говорить то, что гордые люди обыкновенно бывают очень скромны. Но почему же бы гордому человеку более дорожить мнением чужих людей, нежели своих домашних? Почему не опасаться ему, что над ним засмеются и будут упрекать его свои, когда он так боится этого от чужих? А между тем никакие насмешки и брань не спасут от тиранства гордого человека домашних его, и он все так же хочет все подчинить своей воле, так же всем недоволен, и даже еще более раздражается противоречием, тогда как в обществе он обыкновенно молчит и сносит всякую досаду... Еще можно привести то, что в обществе обыкновенно все понятия сглажены и сравнены по одному образцу, и как бы ни был горд человек, но он не может оскорбиться постоянно принятыми приличиями, так же как не может вносить в них ничего индивидуального, никаких своих требований, если только он сколько-нибудь имеет рассудка. Напротив, дома, с друзьями и близкими, он высказывается уже с своим характером, понятиями, привычками, и тут-то дает понять свою власть и гордость своего характера, по которому он хочет, чтобы его слушали и почитали, а не свои желания выполняли все, связанные с ним близкими отношениями. Это мнение подтверждается тем, что подобные люди дают себя чувствовать не только тем, которые неразлучно связаны с ними или зависят от них, но всем вообще, кто только с ними коротко и тесно познакомится или подружится. Но это применимо только в частности... А отчего же гордые люди менее сердятся в обществе, менее печалятся и менее требуют почтения, нежели в домашней жизни, и даже приносят часто в семейство стоны, жалобы и упреки за те огорчения, о которых они промолчали в обществе, только что получивши их?.. Все это остается неразрешимым, и я решительно не нахожу основательного решения этого вопроса. Может быть, все приведенные причины действуют вместе, но не на всех же и не всегда же! а факт всегда одинаков... Надо об этом почитать о развитии понятия чести у Искандера: он, может быть, наведет меня на какие-нибудь мысли.1