Кабесилья

Святой отецъ только что отслужилъ свою обѣдню, когда къ нему привели плѣнныхъ. Это было въ дикомъ уголкѣ, въ горахъ Арнчулеги. Обвалившаяся скала, надъ которой возвышался кривой стволъ колоссальнаго фиговаго дерева, образовала нѣчто въ родѣ алтаря, покрытаго вмѣсто пелены карлистскимъ знаменемъ съ серебрянной бахромой. Солдаты Донъ-Карлоса безмолвными рядами выстроились вокругъ, съ ружьями на перевязяхъ, преклонивъ одно колѣно и подложивъ подъ него свой бѣлый беретъ. Пасхальное наваррское солнце, казалось, сосредоточивало весь палящій зной лучей своихъ на этомъ ущельи, гдѣ только полетъ сѣраго дрозда по временамъ нарушалъ монотонность церковнаго пѣнія. Выше, на зубчатыхъ горахъ, рисовались неподвижные силуэты часовыхъ. Странное зрѣлище представлялъ этотъ попъ и начальникъ войска, служившій обѣдню посреди своихъ солдатъ. И какъ это двойное существованіе Кабесильи читалось на его физіономіи! Выраженіе экстаза, суровыя черты, жесткость, которая еще болѣе выступала, вслѣдствіе бронзоваго цвѣта лица, какой пріобрѣтаетъ солдатъ на войнѣ; аскетизмъ безъ блѣдности, аскетизмъ, которому не доставало мрака монастырскихъ сводовъ; маленькіе черные глаза, очень блестящіе, необычайно толстыя жилы на лбу, казалось, связывавшія мысль какъ веревками, останавливавшія ее, державшія въ упрямой неподвижности.
Каждый разъ, какъ онъ повертывался въ присутствовавшимъ, подымая руки для благословенія и произнося свое Dominus Моdiscum -- подъ его эпитрахилью виднѣлся мундиръ, ручка пистолета, или рукоятка каталонскаго ножа. Что онъ съ нами сдѣлаетъ? думали въ ужасѣ плѣнные, и, пока служилась обѣдня, припоминали всѣ слышанные ими разсказы о звѣрствахъ Кабесильи, стяжавшихъ ему особое прозвище въ роялистской арміи.
Но, какимъ-то чудомъ, святой отецъ находился въ то утро въ милостивомъ настроеніи духа. Эта обѣдня на чистомъ воздухѣ, побѣда, одержанная наканунѣ, а также и праздникъ пасхи, къ которому этотъ странный попъ относился еще не совсѣмъ индифферентно, сообщили лицу его выраженіе радости и доброты. По окончаніи обѣдни, между тѣмъ, какъ церковный служитель, Мигуэль, въ сумкѣ котораго стучали патроны, убиралъ съ алтаря священные сосуды и укладывалъ ихъ въ большой ящикъ, слѣдовавшій обыкновенно позади отряда, на спинѣ мула -- патеръ приблизился къ плѣнникамъ. Это была горсть республиканскихъ карабинеровъ. Утомленные въ битвѣ, продолжавшейся цѣлый день, они провели безсонную ночь на соломѣ въ овчарнѣ, куда ихъ заперли послѣ дѣла; и теперь, пожелтѣвъ отъ страха, изнемогая отъ голода, жажды и усталости, жались другъ къ другу, какъ стадо на дворѣ бойни. Сѣно, набившееся въ мундиры, аммуниція, безпорядочно надѣтая во время сна или бѣгства, пыль, покрывавшая ихъ, отъ фуражекъ До жолтыхъ башмаковъ, все сообщало имъ этотъ жалкій видъ побѣжденныхъ, говорящій, что за физическимъ утомленіемъ скрывается упадокъ нравственныхъ силъ. Кабесилья посмотрѣлъ на нихъ съ торжествующей усмѣшкой. Ему не совсѣмъ непріятно было видѣть республиканскихъ солдатъ смиренными, оборванными, трепещущими, посреди откормленныхъ и хорошо одѣтыхъ карлистовъ, посреди наваррскихъ и баскскихъ горцевъ, черныхъ и сухихъ, какъ рожки.