Пожалованный орденом

Однажды вечеромъ, въ Алжиріи, послѣ дня, проведеннаго на охотѣ, сильная гроза застала меня въ долинѣ Шелифа, въ нѣсколькихъ льё отъ Орлеанвиля. Ни признака деревушки, ни одного каравансераля въ виду. Одни только низенькія пальмы, да чаща мастиковаго кустарника, да вспаханная земля, тянувшаяся до самаго горизонта. Кромѣ того, разбухшій отъ ливня Шелифъ начиналъ бурлить весьма подозрительно, и я рисковалъ провести ночь по колѣна въ водѣ. Къ счастью, сопровождавшій меня гражданскій переводчикъ изъ канцеляріи Миліанахской провинціи вспомнилъ, что по близости отъ насъ обитало племя, ага котораго былъ знакомъ ему, и мы рѣшились идти туда и просить на ночь гостепріимства.
Эти степныя арабскія деревушки такъ спрятаны въ чащѣ кактусовъ и варварійскихъ смоковницъ; ихъ мазанки такія, низенькія, что мы находились уже посреди дуара {Дуаръ то же, что у горцевъ аулъ.}, не замѣчая этого. Но что значило это молчаніе? Поздній ли часъ или дождь былъ причиной его? Мѣстечко показалось мнѣ очень унылымъ, словно надъ нимъ тяготѣла какая-нибудь невзгода, остановившая въ немъ всякую жизнь. Въ поляхъ, окружавшихъ деревушку, замѣчалась запущенность. Хлѣбъ и ячмень, убранные въ другихъ мѣстахъ, здѣсь еще лежали на мѣстѣ, начиная гнить. Плуги и ржавыя бороны валялись забытыя подъ дождемъ. Все племя имѣло тоже самый унылый, неряшливо-равнодушный видъ. Даже собаки едва залаяли при нашемъ приближеніи. По временамъ, изъ глубины какой-нибудь мазанки доносились дѣтскіе крики и въ зеленой чащѣ мелькали бритая голова мальчика или дырявый гаикъ старика. Тамъ и сямъ маленькіе ослики дрожали подъ кустомъ. Но ни одной лошади, ни одного человѣка... какъ будто это происходило въ эпоху великихъ войнъ, и всѣ всадники уже нѣсколько мѣсяцевъ были въ отсутствіи.
Въ домѣ ага, походившемъ на длинную ферму, безъ оконъ и съ выбѣленными стѣнами, было такъ же мертво, какъ и во всѣхъ другихъ домахъ. Мы нашли ковюшни отворенными, стойла и ясли пустыми; не было ни одного конюха, чтобы принять у насъ лошадей.