"История села Горюхина"

Библіотека великихъ писателей подъ редакціей С. А. Венгерова
СПб., 1910
Исторія села Горюхина -- произведеніе въ высшей степени любопытное и въ значительной степени даже загадочное.
Начатое въ 1830 году, въ Болдинѣ же, оно между тѣмъ ничего общаго не имѣетъ съ основными мотивами творчества Пушкина за этотъ періодъ -- съ тѣми мотивами, которые, какъ мы пытались доказать въ нашей работѣ о Повѣстяхъ Бѣлкина , варьируются на различные лады, то трагическіе (въ Маленькихъ трагедіяхъ ), то комическіе (въ Повѣстяхъ ):
Внѣшняя форма пародіи, обиліе и сложность мотивовъ, ее проникающихъ, масса бытовыхъ деталей деревенской жизни и, наконецъ, ея незаконченность, приводятъ въ недоумѣніе многихъ изслѣдователей. Изъ нихъ одни, смутно чуя въ ней что-то необыкновенное, небывалое, расточаютъ ея творцу много лестныхъ похвалъ, но ничего не говорятъ по существу -- таковы Анненковъ, Бѣлинскій и Аполлонъ Григорьевъ. Другіе же, совершенно обходя содержаніе, удѣляютъ главное вниманіе формѣ ея, стараясь отгадать, кого именно Пушкинъ пародируетъ въ ней, кого онъ такъ жестоко преслѣдуетъ въ лицѣ историка -Бѣлкина. Таковы Страховъ и его послѣдователи, считающіе ее пародіей на искусственный стиль и ложныя формы Государства Россійскаго Карамзина (смотри его замѣтки о Пушкинѣ, стр. 27--32); таковъ и г. Черняевъ, усматривающія въ ней скорѣе насмѣшку надъ Полевымъ и Каченовскимъ (Критическія статьи и замѣтки о Пушкинѣ. Харьковъ 1900.). Правда, г. Черняевъ пытается подойти къ Исторіи села Горюхина и со стороны содержанія; но и его цѣнныя замѣчанія тонутъ въ полемикѣ со Страховымъ, якобы незаслуженно оскорбившимъ отъ имени Пушкина тѣнь Карамзина, да въ параллеляхъ между Исторіей Горюхина и Исторіей русскаго народа Полевого.
Критика, такимъ образомъ, очень мало сдѣлала для выясненія основной идеи этого, по выраженію Бѣлинскаго, литературнаго перла. Выясненіе же этой идеи затрудняется еще тѣмъ, что въ Исторіи Пушкинъ старательно затушевываетъ свою личность, дѣйствительно переодѣвается въ Бѣлкина, смотритъ на жизнь его глазами, разсказываетъ о самыхъ ужасныхъ явленіяхъ его невозмутимымъ тономъ спокойнаго историка, наблюдателя и пророка вѣковъ и народовъ и пропускаетъ все, о чемъ идетъ рѣчь, сквозь его простую душу, почти никогда не обнаруживая за его спиной своего присутствія. Получается безусловная, художественная мистификація, весьма искусно гримирующая личность творца, по не менѣе искусно затушевывающая центральную идею этого произведенія.