В последний час

Луна дрожащимъ свѣтомъ серебрила каналъ. На темномъ бархатномъ небѣ брильянтами сверкали звѣзды. Откуда-то неслась пѣснь гондольера. Ей аккомпанировали мелкія волны, плескавшіяся о мраморныя ступени дворцовъ.
Никогда Венеція не была такъ прекрасна, какъ въ эту минуту.
Гдѣ-то пѣлъ гондольеръ, пѣли волны, пѣлъ голубой лунный свѣтъ, обливая бѣлыя стѣны молчаливыхъ, суровыхъ палаццо.
Пѣло все, -- воздухъ, и море, и свѣтъ. Эта чудная пѣснь звучала сильнѣе, сильнѣе, сильнѣе... и онъ очнулся.
Пахло и больницей и казармой. На стѣнѣ за проволочною сѣткой коптился ночникъ. Въ окна глядѣлъ кусочекъ бѣлаго, безцвѣтнаго лѣтняго ночного неба, изрѣзанный переплетомъ желѣзной тюремной рѣшетки.
На другой койкѣ, стоявшей въ палатѣ, метался въ бреду какой-то человѣкъ.
Онъ то старался подняться, то снова падалъ на подушки и бормоталъ, безсильно махая руками:
-- Вонъ... вонъ изба... Видишь, безъ крыши... Пріѣли солому-то... Рубили и ѣли... Жрать... жрать было нечего... Жрать... Вонъ она... вонъ изба-то...
Лавину становилось страшно.
Гдѣ онъ, что съ нимъ было и какъ онъ попалъ сюда?
Мысли плохо вязались въ головѣ, какой-то шумъ мѣшалъ думать, но онъ старался припомнить.
Его повели къ слѣдователю для допроса. Весь этотъ день ему чувствовалось какъ-то не по себѣ. Какая-то слабость, какой-то шумъ въ головѣ, какія-то несвязныя мысли. Онъ сидѣлъ въ коридорѣ на скамейкѣ, и вдругъ ему начало казаться, что двое солдатъ, стоявшихъ по бокамъ съ ружьями, стали расти, расти, превратились въ какихъ-то великановъ, заслонившихъ собою все. Такъ что, когда чей-то голосъ выкрикнулъ: Арестованный Лавинъ, къ слѣдователю -- онъ, поднявшись, даже съ удивленіемъ увидѣлъ, вмѣсто великановъ, двухъ маленькихъ гарнизонныхъ солдатъ-замухрыгъ.