Из текущей жизни

Как-то на праздниках навестил меня один давнишний знакомый, причисляющий себя, с некоторой гордостью, к людям сороковых годов . Усевшись у стола, забросанного кой-какими повременными листками, он обратил внимание на залежавшийся между ними нумер С.-Петербургских ведомостей от 23 декабря
-- Читали этот фельетон? -- спрашивает он меня.
-- Мельком. А что?
-- Изображен субъект из наших времен, да не совсем для меня понятный. Субъекту, видимо, угрожает, в близком будущем , delirium tremens: {белая горячка (лат.). } у него уже начинается какой-то дикий литературный бред. Наружность его очень живописна: растерзанные панталоны , и опорки на ногах, и сизоватый нос , и щетинистая, небритая борода , и затекшие глаза с кровяными жилками на белках ,-- всё как следует. Но сколько ни напрягал я мое воображение, чтобы восстановить эту личность в ее первобытном виде, то есть в виде еще не спившегося и молодого человека,-- не могу и не понимаю! Не понимаю, из какого мира мог выйти такой субъект. А бред его вертится около 1848 года... Вам, может быть, кажется странным или смешным, что я так привязался к этому фельетонно-фантастическому образу? Но на это есть причина: этот фантастический образ оживил в моей памяти другой, действительный образ; он напомнил мне одно погибшее, но милое созданье , шедшее довольно долго со мной рядом, а потом удалившееся и скрывшееся от меня... под верстак.
-- Под какой верстак? -- спросил я.
-- Подождите. Вы знаете, может быть, мой обычай сохранять все приятельские письма и даже записочки; у меня они наполняют целый объемный ящик. Этот фельетон, этот Жан Провиантов заставил меня углубиться в ящик и отрыть там несколько писем моего погибшего, теперь уже не существующего даже под верстаком Родиоши. Прочел я письма, и он ожил передо мною весь: как теперь вижу его небольшие, карие, блестящие и бегающие глазки, его остренький нос, его губы, всегда освещенные танкой усмешкой и как будто каждую минуту готовящиеся что-то сказать, его живые, юркливые движения; слышу его бойкую, своеобразную, полную юмора речь и, главное, его мастерское чтение. У меня бережется подаренный им в одну игривую минуту экземпляр басен Крылова, с надписью на заглавном листке: С хорошим человеком мы всегда свои люди, тонкие приятели... Р. Ш. . Вы, конечно, помните, что это изречение принадлежит кучеру Павла Ивановича Чичикова, Селифану. Гоголя особенно умел читать Родиоша. Помню, раз... всё это было между свежей молодежью,-- прочел он нам вечером Вия , и я почти всю ночь не мог заснуть: всё слышался страшно всхлипывающий голос: Приведите Вия! Ступайте за Вием! Да и не одного Гоголя. Басни Крылова он подарил мне по случаю моего признания, что когда он читает стихи: