ИЗУМРУДНАЯ ДИАДЕМА

ХОЛЬМС, — сказал я однажды, смотря в окно, выходящее на улицу, — сюда бежит сумасшедший. Странно, что его родные пускают его одного выходить из дому.
Мой приятель лениво поднялся со своего кресла и, положив руки в карманы своего халата, стал смотреть через мое плечо. Было ясное, морозное, февральское утро и вчерашний снег толстым слоем лежал еще на земле, блестя на солнце. Туда дальше к центру Бэкер-стрита, езда экипажей обратила его в коричневую ленту, но по бокам и на более высоких краях тротуара он был все еще так же девственно бел, как когда только что выпал. Серый тротуар был выметен и выскребен, но был все так же опасно скользок; поэтому прохожих в это утро было менее обыкновенного. Действительно, со стороны главной станции шел только один единственный господин, странный вид которого привлек мое внимание.
Это был человек лет около пятидесяти, высокий, статный, представительный, с строгими чертами лица и повелительным видом. А между тем действия его представляли совершенную противоположность с достоинством его фигуры и его одежды весьма приличного джентльмена. Он бежал, сильно размахивая руками, энергично потрясал головой и делал самые необыкновенные гримасы.
— Что такое могло с ним случиться? — спросил я.
Он смотрит на номера домов.
— Я думаю, что он идет сюда, — сказал Хольмс, потирая себе руки.
— Сюда?
— Да, сюда. Я даже думаю, что он идет посоветоваться со мной по своему делу. Мне кажется я узнаю признаки… ага! что я говорил!
В эту минуту джентльмен на улице, пыхтя и задыхаясь, приблизился к нашей двери и так дернул за звонок, что звук его отозвался во всем доме.
Несколько мгновений спустя, он был в нашей комнате, все еще пыхтя и жестикулируя, но с таким пристальным взглядом, полным горя и отчаяния, что улыбка наша превратилась в жалость и ужас. С минуту он не мог выговорить слова, но метался я хватал себя за голову, как безумный. Затем он вдруг с такой силой ударился головой об стену, что мы оба моментально бросились к нему и оттащили на середину комнаты. Шерлок Хольмс усадил его в кресло и, сев около него, стал гладить его по руке и говорить с ним тихим, успокоительным тоном, как с ребенком.