Пощечина

Учитель Тряпицын, Виктор Сергеевич, был худ, очень низок ростом, имел слабый голос и фигуру, в которой было что-то общипанное: ученики его звали цыпленком . Он преподавал логику в мужской и женской гимназиях, причем больше любил женскую, которая не казалась ему душной и пыльной клеткой, как мужская, и в которой, по его собственному признанию, он отдыхал душой. Ему с детства нравилось все мягкое, женственное и ласковое, он был сентиментален, ребенок по душе и нервен, страдал неврастенией и манией равнодушия. И, чтобы пробить эту мнимую брешь равнодушия к своей персоне, он выучился красиво говорить и, рисовано облокачиваясь на кафедру, обегать глазами свежие девичьи лица, а перед гимназистами терялся, цедил сквозь зубы, с усилием, слова, и эти слова были никчёмные и невыразительные, точно связывающая логическая нить лопалась между ними.
Тряпицын был женат. Как в насмешку над самим собою, он влюбился в высокую и нескладную девушку, с подслеповатыми глазами и огромным, ярко чувственным ртом, сделал предложение и основал супружеский очаг; дети не рождались; это поселило в нем отчаяние, основанное на грустной уверенности, что он выродок, неспособный создать новой жизни. Супруги объездили всех столичных специалистов, плакали в их приемных, пропитанных откровенной интимностью, утешались уверениями, купленными за внушительный гонорар, но все эти поездки только усилили в Тряпицине неврастению.
Супружеская жизнь не пошла у него гладко; падкий до развлечений, скучный поволжский город давно уже разносил по всем закоулкам грязные сплетни о его жене. Первое время Тряпицын мучился, даже устроил жене несколько нелепых и постыдных сцен, а потом вдруг одеревенел душой и положился на волю Божью. Имея сердце от природы искреннее, не затасканное еще по гимназическим кафедрам, он долго томился, сознавая, что жена и её душевный мир отошли от него и что он одинок среди грязи жизни, хаоса неврастенических мыслей и переживаний, а это было для него самое страшное.
Впрочем, с тех пор, как за уроком он подметил остановившиеся на нем глаза Дорочки Малининой, он вдруг почувствовал, что у него тает на душе холод недоброжелательства... Как это вышло, и удобно ли это было -- он не знал и не думал. Но по вечерам, когда на бульваре плакала музыка, рассказывая об осенних мечтах, и о маньчжурских сопках, и о волнах Дуная, они ходили вместе. На людях он старался держаться равнодушно; но, провожая Дорочку домой, Виктор Сергеевич брал гимназистку под руку, и они шли рядом, прижимаясь друг к другу: это было и трогательно, и стыдно, и наивно.