Дедушка и внучка. Роман, в шести частях, Диккенса. Москва. 1853.
Для всякаго писателя, талантливаго и популярнаго, существуетъ одинъ періодъ дѣятельности, чрезвычайно опасный для его таланта и популярности. Вступая въ этотъ періодъ, онъ, такъ сказать, обрекаетъ себя на борьбу съ собою,-- на борьбу, которая не можетъ обойтись безъ потери и очень часто влечетъ за собой совершенный упадокъ силъ и таланта. Мы говоримъ про тѣ года производительности, когда литераторъ, насытившись первымъ успѣхомъ, завоевавшій общее вниманіе, успѣвшій сдѣлать себя почти необходимымъ публикѣ, начинаетъ глядѣть самъ на себя глазами своихъ почитателей. Противъ его собственной воли съ нимъ происходитъ нѣчто пріятное и опасное. Исчезаютъ въ глубинѣ его души прежняя недовѣрчивость къ своимъ силамъ, прежняя строгость къ оцѣнкѣ своихъ страницъ, прежнее недовольство своими начинаніями -- залогъ славы и безконечнаго усовершенствованія. Онъ снисходительнѣе глядитъ на частности, слабость которыхъ еще такъ недавно била ему въ глаза; онъ ревностнѣе прежняго слѣдитъ за красотами (какъ часто воображаемыми красотами!), наслаждается ими, кокетничаетъ ими и повторяетъ ихъ до пресыщенія. Убѣжденія самаго твердаго человѣка слабы передъ приливомъ общей хвалы, и нѣтъ писателя, который, слушая восторженный отзывъ ста тысячъ человѣкъ о самомъ слабомъ изъ своихъ произведеній, сказалъ бы, съ благороднымъ упорствомъ: А все-таки оно слабо! Еще вреднѣе дѣйствуетъ отголосокъ общаго одобренія на лучшія стороны таланта. Публика въ восторгѣ отъ моихъ нѣжныхъ страницъ -- будьте увѣрены, что въ слѣдующемъ моемъ произведеніи я доведу нѣжность до приторности. Читатель умираетъ со смѣху надъ моими шутками, и я начну притягивать шутки за волосы, для того, чтобъ угодить читателю. И много времени пройдетъ до тѣхъ поръ, пока я наконецъ пойму натянутость своихъ шутокъ или приторность своихъ нѣжныхъ страницъ, и даже, можетъ быть, пойму ихъ слишкомъ поздно. И много странныхъ, неконченныхъ, приторныхъ произведеній поднесетъ публикѣ любимый ея авторъ, до тѣхъ поръ, пока въ немъ снова и съ прежнею силою заговоритъ первый изъ критиковъ, лучшій изъ цѣнителей -- тотъ внутренній голосъ писателя, который столько разъ, въ минуты борьбы, неудачъ и унынія, поддерживалъ его своимъ могущественнымъ вліяніемъ, своимъ силы возбуждающимъ одобреніемъ. Счастливъ, кто не заглушалъ въ себѣ этого внутренняго голоса, кто умѣлъ слушать его, не взирая на хоры друзей и хулителей, кто переставалъ внимать ему развѣ на самое короткое время, кто чтилъ его выше всѣхъ похвалъ, всѣхъ восторженныхъ изліяній, всѣхъ совѣтовъ, дружескихъ и недружескихъ!...