Фридрих Вильгельм I по Карлейлю
(History of Frederic the great by Th. Carlyle, vol. 1--5.)
Это великолѣпно, это удивительно, но это не война! сказалъ генералъ Винуа, глядя на гусарскую бригаду лорда Кардигана, возвращавшуюся послѣ сумазбродной атаки на русскую артиллерію подъ Балаклавой. Это удивительно, это блистательно, художественно, но это не исторія! хочется сказать и намъ послѣ прочтенія послѣднихъ вышедшихъ томовъ Карлейлевой Жизни Фридриха Великаго. Пять томовъ послѣдней Карлейлевой книги, какъ безъ сомнѣнія извѣстно читателю, по заглавію обѣщаютъ намъ жизнь Фридриха Великаго, но на самомъ дѣлѣ содержатъ въ себѣ только апоѳозъ, невозможнѣйшій изъ апоѳозовъ, апоѳозъ короля Фридриха Вильгельма I. Самому даровитому историку трудно быть прозорливѣе цѣлаго свѣта, и настоящіе успѣхи науки все болѣе и болѣе опровергаютъ тѣ эксцентрическія воззрѣнія на историческія личности, къ которымъ Карлейль, на горе себѣ, слишкомъ наклоненъ. Каждый человѣкъ, уважающій науку, вѣрующій въ прогрессъ и сочувствующій мирному развитію гражданственности, не въ состояніи оставить безъ протеста историческіе взгляды знаменитаго писателя; но, даже въ самыя горячія минуты своего протеста, онъ никогда не позабудетъ о томъ дивномъ талантѣ, съ которымъ Карлейль излагаетъ идеи, вызывающія это противорѣчіе. Дѣйствительно, два послѣдніе тома Исторіи Фридриха Великаго, принятые какъ историческій романъ, или какъ голосъ адвоката, страстно убѣжденнаго въ правотѣ имъ защищаемаго подсудимаго, стоятъ зваться чудомъ искусства. Затронулъ ли Карлейля такъ незнакомый ему, холодный пріемъ публикою первыхъ томовъ его Исторіи, увлекся ли онъ оригинальною стороною данныхъ, имъ объясняемыхъ, зашевелилась ли въ его душѣ старая идея всей жизни о поклоненіи героямъ , но, во всякомъ случаѣ, четвертаго и пятаго томовъ Исторіи Фридриха невозможно ставить рядомъ съ первыми томами. Запутанное изложеніе смѣняется сжатымъ разказомъ, туманная Фантасмагорія -- образами живыхъ лицъ, утомительная эксцентрическая Фразеологія цѣлыми эпизодами, исполненными грозы, страсти и прелести. Всякая мысль о неискренности увлеченія и о заранѣе-придуманныхъ софизмахъ исчезаетъ. Передъ такою задушевностью ошибки, передъ такою страстностью въ историческихъ симпатіяхъ, недостойнымъ подозрѣніямъ нѣтъ мѣста. Не смѣйтесь надъ человѣкомъ, кидающимся на позолоченый грошъ, говоритъ самъ Карлейль въ одномъ изъ прежнихъ этюдовъ: въ этомъ грошѣ онъ поклоняется благородному металлу, и не его вина если червонецъ его воображенія оказывается дрянною монетой! Апоѳозъ Фридриха Вильгельма I привелъ намъ на память эту тираду. Не раздѣляя взглядовъ историка, на всякое его доказательство припоминая по десяти несомнѣнныхъ опроверженій, мы зсе-таки не можемъ вполнѣ осудить защитника самой неудобозащищаемой личности за все осьмнадцатое столѣтіе. Только убѣжденіе всей жизни и пламенная страсть могутъ внушить страницы, передъ которыми меркнетъ художественное изложеніе самого Маколея. Только они могутъ заставить читателя, наперекоръ всѣмъ его идеямъ, уронить слезу при чтеніи разказа о послѣднихъ дняхъ и минутахъ существа, имъ описаннаго за сумазброднаго тирана! Въ словахъ нашихъ нѣтъ ни малѣйшаго преувеличенія. Слезы душили насъ при чтеніи послѣднихъ главъ пятаго тома, для которыхъ, въ художественномъ отношеніи, не пріищемъ достаточно-восторженнаго названія. Всѣ предсмертныя огорченія, предчувствія, причуды, вспышки и странности главнаго лица, помимо голоса исторіи, помимо общаго приговора, поэтическимъ ураганомъ волнуютъ душу читателя. Этотъ послѣдній объѣздъ Пруссіи, это горькое убѣжденіе въ измѣнѣ дорогихъ людей, это гордое предвидѣніе мстителя въ когда-то. угнетаемомъ сынѣ, эта борьба съ долгою болѣзнію, эти минуты ревности къ наслѣднику престола, эти эксцентрическія бесѣды съ духовникомъ и ночныя безпокойныя прогулки по пустыннымъ заламъ Потсдамскаго замка,-- такая трогательная, такая грандіозная драма, до какой рѣдко возвышались даже первоклассные художники, какъ Маколей и Прескоттъ. У Вальтеръ-Скотта, въ зенитѣ его волшебнаго дарованія, можно найдти нѣчто подобное, хотя отчасти въ другомъ родѣ. Мы говоримъ про его Іакова I, такъ презрѣннаго для историка, и такъ обворожительнаго для всякаго, кто когда-либо раскрывалъ книгу абботсфордскаго чародѣя.