Новые заметки Петербургского Туриста

(РЕДАКЦІЯ ИЗДАНІЯ Н. В. ГЕРБЕЛЯ)
САНКТПЕТЕРБУРГЪ
1867
Вступительное привѣтствіе читателю съ иными, цѣлебными для ума и сердца, предметами.
Одинъ изъ петербургскихъ старожиловъ, нынѣ покоящійся въ безвременной могилѣ (впрочемъ безвременной говорится лишь для красоты слога, ибо старожилъ дожилъ до девяностошестилѣтняго возраста), разсказывалъ мнѣ -- драгоцѣнный читатель -- что въ нашей Сѣверной Пальмирѣ, во времена Императора Александра Перваго, процвѣталъ великій мотъ, весельчакъ и фланеръ, по имени Семенъ Борисычъ. Этотъ Семенъ Борисычъ отличался, во первыхъ, тѣмъ, что его зналъ весь городъ, во вторыхъ, тѣмъ, что, имѣя хорошее состояніе, всегда былъ безъ гроша, а въ третьихъ, тѣмъ, что, занимая безпрерывно деньги, не платилъ никому и все-таки оставался общимъ другомъ. Самого этого, вышепрописаннаго Семена Борисыча, нашъ старожилъ встрѣтилъ весною 1815 года, на Невскомъ проспектѣ, въ день полученія весьма важнаго, весьма грознаго, весьма бѣдственнаго извѣстія изъ-за границы. Весь занятый новостью, старожилъ тутъ же началъ: бѣда, бѣда, милый Семенъ Борисычъ! слышалъ ты, что Бонапартъ улизнулъ съ острова Эльбы? Каково же было изумленіе разскащика, когда, въ отвѣтъ на патетическій, горемъ исполненный его возгласъ, Семенъ Борисычъ отвѣтилъ весьма хладнокровно: ну его, Бонапарта! а ты лучше скажи, найдется ли у тебя рублей пять въ займы?
Всѣ седмь философовъ Греціи, съ приложеніемъ къ нимъ Сенеки и Эпиктета, по моему мнѣнію, меркнутъ передъ Семеномъ Борисычемъ и его великимъ словомъ: ну его, Бонапарта! скажи-ка лучше, нѣтъ ли у тебя пяти рублей ассигнаціями? Тутъ все зерно истинной философіи и такой урокъ о ничтожествѣ земного величія, какому сами Шексппровы могильщики позавидуютъ. Великій изгнанникъ и пять ассигнаціонныхъ рублей,-- міръ, потрясенный до основанія, и холодное: ну его, Бонапарта! -- смутное предчувствіе новой міровой грозы и забота о перехваткѣ синей бумажки -- вотъ черта изъ нашей житейской траги-комедіи, и черта, по истинѣ, художественная. Семенъ Борисычъ великій философъ въ своемъ родѣ, это безспорно,-- и великъ онъ не столько по глубинѣ и новости своей философіи, сколько по ея близости къ сердцу человѣческому. Всѣ мы отчасти Семены Борисычи, и ты самъ немного Семенъ Борисычъ, мой добрый читатель, въ настоящую минуту сидящій за моимъ фельетономъ. Само собою разумѣется, что сходство твое съ великимъ петербургскимъ мудрецомъ тысяча восемьсотъ пятнадцатаго года основывается не на потребности занять синенькую, очень можетъ быть, что ты не только не совершаешь займовъ, а, напротивъ, другихъ еще снабжаешь деньгами. Не въ синенькой ассигнаціи сущность дѣла, а въ философской апоѳегмѣ, которой она была причиною. Ну его, Бонапарта! и припомни хорошенько, читатель, сколько разъ, въ твоей жизни, тебѣ приходилось повторять: ну его, Бонапарта! И въ настоящую минуту, когда ты сидишь за газетою, напитавшись политическими извѣстіями, съ достодолжнымъ вниманіемъ прослѣдивъ за новостями учоными, финансовыми и акціонерными, и когда твои утомленные глаза, наконецъ, спускаются въ нижній этажъ листка, къ фельетону, подписанному знакомымъ тебѣ именемъ,-- развѣ, признайся мнѣ, въ эту минуту ты не говоришь самъ себѣ: ну ихъ,-- Бонапарта, Кавура и Перейру -- дай-ка посмотрю, что тамъ наболтано въ фельетонѣ!