"Повести и рассказы И. Тургенева". СПБ. 1856 г.

Писатели, подобно книгамъ (habent sua hata libelli!) имѣютъ свою таинственную, причудливую участь въ отношеніи къ критикѣ имъ современной, и публикѣ, ихъ читающей. Одинъ, талантъ, съ перваго своего выступленіи въ свѣтъ, постоянно осыпается розами, тогда какъ другой, по видимому тоже заслуживающій симпатіи общей, вянетъ и сохнетъ отъ невниманія цѣнителей. Мной поэтъ, нѣжась на цвѣтахъ, лишается всѣхъ выгодъ, доставляемыхъ суровою школою борьбы житейской, другому дается на долю уже слишкомъ много борьбы и слишкомъ мало розановъ. Въ литературахъ еще новыхъ, въ критикѣ нечуждой шаткости теоріи, въ публикѣ, еще не имѣющей строгаго артистическаго развитіи, подобные примѣры попадаются сплошь и рядомъ. И въ нашей словесности ихъ не оберешься. Почему имя г. Тютчева, одного изъ первыхъ намъ современныхъ поэтовъ, оставалось въ полнѣйшемъ мракѣ неизвѣстности до тѣхъ поръ, пока одна слабая, скомканная, сухая статья въ смѣси Современника не была посвящена характеристикѣ его таланта? По какой причинѣ, съ другой стороны, г. Кукольникъ долго считался первокласснымъ русскимъ писателемъ, не за произведенія свои, дѣйствительно заслуживающія-извѣстности, а за свои драматическія Фантазіи, теперь всѣми забытыя? Отчего нѣкоторые изъ нашихъ критиковъ, одаренные и умомъ и тактомъ, до сихъ поръ говорятъ о г. Бенедиктовѣ, благородномъ, талантливомъ пѣвцѣ, какъ о риторѣ безъ поэтическаго дара, тогда какъ самое поверхностное изученіе поэта, такъ неправедно оскорбляемаго, должно бы было раздробить вконецъ основаніе, на которомъ зиждутся эти жалкіе рутинные приговоры, недостойные взрослыхъ цѣнителей? Изъ-за какихъ эстетическихъ соображеній тѣ же самые цѣнители чинно и почтительно разсуждаютъ о какомъ нибудь поэтикѣ, во много кратъ слабѣйшемъ поэта, ими непризнаннаго, привѣтствуютъ женщинъ-писательницъ самаго ничтожнаго свойства, кланяются старцамъ, которыхъ весь поэтическій скарбъ состоитъ изъ трехъ посланій къ Хлоѣ, или раболѣпно преклоняются предъ учеными компиляторами статей, разсыпающихъ вокругъ себя сонъ, тоску и уныніе? Почему въ нашей журналистикѣ, въ сороковыхъ годахъ, было такъ много геніевъ, мыслителей, пламенныхъ и ожесточенныхъ ратоборцевъ? Куда дѣлись всѣ эти грозныя и блистательныя личности? свершили ли они хотя малую часть поприща, имъ предсказаннаго, оправдали ли онѣ хотя одну изъ надеждъ, ими возбужденныхъ? Неужели во всѣхъ этихъ ошибкахъ, промахахъ, рутинныхъ приговорахъ, обманутыхъ надеждахъ, скороспѣлыхъ отзывахъ, безтолковыхъ гоненіяхъ и незрѣлыхъ хвалахъ все было ложью, злонамѣренностью и недобросовѣстностью? Боже сохрани насъ думать такимъ образомъ. И въ ошибкахъ жила мысль, и зло не обходилось безъ частицы добра, и въ несправедливости имѣлась своя доля правды. При сильномъ многостороннемъ развитіи русскаго искусства и русскаго общества, за правильностью этого развитія нельзя было гнаться. И публика не отличалась зрѣлостью, и цѣнитель не былъ вполнѣ готовъ къ своему дѣлу, и самъ писатель не всегда зналъ свою публику съ своими критиками. И потому-то въ участи почти каждаго изъ современныхъ намъ первоклассныхъ русскихъ писателей имѣется нѣчто неестественное и неровное, очень причудливое, очень оригинальное и по временамъ очень нераціональное. Намъ всегда казалось удивительно странна участь г. Тургенева, или, выразимся яснѣе, его литературное положеніе, какъ въ отношеніи къ массѣ читателей, такъ и въ отношеніи къ нашей журнальной критикѣ. Отношенія эти казались намъ всегда до того странными, запутанными, неразумными, привлекательными и безтолковыми, что мы отъ души жалѣли о томъ изъ толкователей и цѣнителей, которому наконецъ придетъ мысль сказать свое безпристрастное слово о дѣятелѣ, такъ дорогомъ для нашего сердца. Многіе изъ нашихъ литераторовъ покоились на розахъ, подложенныхъ имъ отъ цѣлаго сонма друзей и критиковъ; но мы смѣемъ спросить, какому изъ нашихъ писателей (не исключая Пушкина и Лермонтова, которыхъ розы были куда-какъ жестки), какому изъ нашихъ писателей сыпалось розъ болѣе, чѣмъ г. Тургеневу? Не одинъ изъ даровитыхъ повѣствователей нашихъ бывалъ захваливаемъ до изнеможенія, но кого изъ нихъ захваливали болѣе усердно и болѣе безцѣльно, если не г. Тургенева? Всякому изъ прежде дѣйствовавшихъ и нынѣ трудящихся поэтовъ, наша критика, между многими заблужденіями, высказывала что нибудь дѣльное, что побудь примѣнимое -- но ни дѣльнаго, ни примѣнимаго не дождался отъ нея г. Тургеневъ. Похвалы, имъ возбужденныя и пополнявшія собою сотни страницъ, составляютъ сами но себѣ одинъ неслыханный промахъ. Правда въ нихъ только одна, а именно, что г. Тургеневъ есть писатель высокаго дарованія,-- другихъ истинъ по ищите въ отзывахъ нашей критики о Тургеневѣ. Чуть начинается рѣчь о сущности дарованія, всѣми признаннаго и всѣми любимаго, ошибка садится на ошибку, ложный судъ идетъ за ложнымъ судомъ. Пъ писателѣ съ незлобной и дѣтской дутою цѣнителя, видятъ суроваго карателя общественныхъ заблужденій. Въ поэтическомъ наблюдателѣ зрится имъ соціальный мудрецъ, простирающій свои объятія къ человѣчеству. Они видятъ художника-реалиста въ плѣнительнѣйшемъ идеалистѣ и мечтателѣ, какой когда-либо являлся между нами. Они привѣтствуютъ творца объективныхъ созданій въ существѣ, исполненномъ лиризма и порывистой, неровной субъективности въ творчествѣ. Имъ грезится продолжатель Гоголя въ человѣкѣ, воспитанномъ на Пушкинской поэзіи, и слишкомъ поэтическомъ для того, чтобъ серьозно взяться за роль чьего либо продолжателя. Однимъ словомъ, каждое слово, когда либо у насъ писанное о Тургеневѣ, кажется намъ пустымъ словомъ. На основаніи неправильныхъ отзывовъ, часто выражаемыхъ краснорѣчиво, даже восторженно, значительная часть читателей, составляющая понятія по вычитаннымъ ею критикамъ, стала къ г. Тургеневу въ фальшивое положеніе. Отъ него ждали того, чего онъ не могъ дать, у него не наслаждались тѣмъ, что могло и должно было доставлять истинное наслажденіе. Мальчики еще не отдѣлавшіеся отъ жоржъ-сандизма, стали глядѣть на Тургенева, какъ на представителя какой-то утопической мудрости, сейчасъ собирающагося сказать новое слово, имѣющее оживить всю сферу дидактиковъ мыслителей. Люди, любившіе народный бытъ, глубоко его изучившіе или знавшіе его по опыту, требовали отъ нашего писателя безукоризненно вѣрныхъ картинъ простонародной жизни. Дилетанты литературы со всякимъ годомъ ждали отъ него какого-нибудь строгаго повѣствованія, которое по своей правильности, объективности лицъ и геніальной соразмѣрности подробностей, сейчасъ поступитъ въ число перловъ русской словесности. Были даже энтузіасты, которые, не сознавая отсутствія драматическаго элемента въ дарованіи Тургенева, видѣли въ немъ надежду русской сцены и новое свѣтило новаго театра. Мудрено ли, что посреди этихъ разнохарактерныхъ, ошибочныхъ оцѣнокъ и требованій, высказываемыхъ съ такой любовью, съ такимъ благороднымъ сочувствіемъ, самъ предметъ общей симпатіи могъ запутываться въ своихъ воззрѣніяхъ? Нельзя отдыхать на розахъ, не ощущая желанія сдѣлать что-нибудь пріятное тому или тѣмъ, кто подсыпалъ намъ цвѣтовъ въ такомъ обиліи. Изъ взаимной ласковости и симпатіи произошла нѣкоторая уступчивость съ обѣихъ сторонъ, уступчивость совершенно безсознательная, но явно ведущая къ общему ущербу. Г. Тургеневъ писалъ драмы, весьма неудачныя,-- критика ихъ привѣтствовала, какъ прекрасныя творенія. Авторъ безподобныхъ разсказовъ Охотника портилъ и не додѣлывалъ повѣсти, великолѣпныя по замыслу -- ни одинъ строгій голосъ не заступался за Тургенева противъ самого Тургенева. Писатель, достойный называться просвѣщеннѣйшимъ и многостороннѣйшимъ изо всего круга нашихъ писателей, вдавался въ явное однообразіе -- никто этого не замѣчалъ и не хотѣлъ замѣтить. Съ своей стороны и г. Тургеневъ былъ черезъ чуръ послушенъ, черезъ чуръ нѣженъ и ласковъ со своими критиками. Онъ былъ не прочь иногда угодить ихъ незаконнымъ требованіямъ, поддакнуть ихъ рутинѣ, пококетничать съ этими строгими сынами Аристарха. По натурѣ своей, принадлежа къ числу людей, наиболѣе воспріимчивыхъ, многостороннихъ и любящихъ, онъ былъ слишкомъ наклоненъ къ ласковому повиновенію ласковой критики, Цѣня правду въ самихъ лицахъ, несходныхъ съ нимъ по убѣжденіямъ, со свѣжестью юноши сочувствуя всему умному и умно сказанному, Тургеневъ не могъ имѣть того творческаго задора, который заставляетъ талантливыхышеателей кидать перчатку неправеднымъ цѣнителямъ, сосредоточиваться въ своемъ плодотворномъ упрямствѣ, и въ самихъ себѣ искать лучшаго судью литературнаго. Сознаемся откровенно, въ теченіи долгихъ лѣтъ, въ продолженіи нашей долгой страсти къ дарованію Тургенева, мы не одинъ разъ желали для него борьбы и періода сосредоточенности, такъ живящей всѣ таланты. Зная причуды и колебаніи нашей критики, мы не разъ ждали отъ ней статей о Тургеневѣ наиболѣе жосткихъ и ѣдкихъ, ждали ихъ съ нетерпѣніемъ зоила или завистника. Намъ хотѣлось, чтобъ когда нибудь, вслѣдствіе прихоти или понятной реакціи, поднялось въ журналахъ гоненіе на талантъ Тургенева, не жалкая Фельетонная брань, надъ которой потѣшаются сами авторы, ее выдерживающіе, но гоненіе журнальное, жолчное и суровое, одно изъ тѣхъ гоненій, которыя заставляютъ каждаго поэта встрепенуться, разгнѣваться, зорко взглянуть внутрь себя, а затѣмъ съ гордостью стать наперекоръ суду критиковъ. Къ сожалѣнію, ничего подобнаго мы не дождались, ни разу не удалось намъ видѣть нашего автора въ могущественномъ и такъ освѣжительномъ процессѣ разлада художника со своими толкователями! Розы продолжали сыпаться по прежнему, безъ толка и разбора, и за прелестныя страницы Затишья и за драму Холостякъ , и за произведенія, полныя поэтической прелести и за обрывочные скиццы, писанные наскоро, отдѣланные безо всякаго старанія. Наконецъ, какъ намъ кажется, это обиліе розовыхъ листовъ показалось черезъ-чуръ приторнымъ для самого Тургенева. Онъ пошелъ впередъ, безъ совѣтника и путеводителя, усиленно работая надъ собою, пробуя себя во многихъ родахъ, раздѣлываясь со старыми недостатками, отбрасывая отъ себя, сегодня часть устарѣлой дидактики, завтра частицу мизантропическихъ созерцаній, ведущихъ къ однообразію. Творческій прогрессъ его былъ замѣченъ весьма немногими, въ дремучемъ лѣсу критическихъ общихъ мѣстъ по поводу Тургенева, уже не находилось свободнаго уголка для новыхъ выводовъ. Писатель, всѣми любимый и всѣмъ дорогой по преимуществу, увидалъ себя въ одиночествѣ и въ пустынѣ, довольно безотрадной. Его товарищей бранили и подстрекали, онъ свершалъ свою дорогу посреди пустыхъ похвалъ, непримѣнимыхъ къ дѣлу. Младшихъ повѣствователей разбирали съ умомъ и горячностью,-- о немъ никто не могъ ничего сказать подробнаго. Въ нихъ находили недостатки, указывали на нихъ общими силами, содѣйствовали къ исправленію этихъ недостатковъ -- ничего подобнаго не было сдѣлано съ Тургеневымъ. Постоянная, несправедливая, озлобленная брань, какъ мы уже замѣтили, имѣетъ свою хорошую сторону, возбуждая смѣлую самостоятельность въ писателѣ; но осмѣливаемся спросить, какая утѣшительная сторона можетъ быть отыскана въ вялой, однообразной похвалѣ, безпрестанномъ повтореніи словъ: отличный художникъ, любимый писатель, авторъ такъ дорогой для публики, и такъ далѣе, и такъ далѣе?