Увеселительно-философские очерки Петербургского Туриста

(РЕДАКЦІЯ ИЗДАНІЯ Н. В. ГЕРБЕЛЯ)
САНКТПЕТЕРБУРГЪ
1867
Россія всегда изобиловала особами обоего пола, вмѣняющими себѣ въ первѣйшую, даже священнѣйшую обязанность соваться именно въ тѣ дѣла, къ которымъ они не имѣли ни призванія, ни способностей. Мой учоный другъ Пайковъ, столь добросовѣстно изучившій древнѣйшую Русь, говоритъ, что ровно за тысячу лѣтъ назадъ, именно по самому этому случаю, и варяги были призваны изъ-за моря. Стоитъ провести одинъ вечеръ съ Пайковымъ, дабы сказанная истина для васъ засіяла яснѣе златовласаго Феба. По его словамъ, самое изрѣченіе: Земля наша велика и обильна, но порядка въ ней нѣтъ , кончалась тако: ибо всякій ея житель любитъ соваться туда, гдѣ никто его не спрашиваетъ. Славянинъ Буйновидъ (родоначальникъ нашего общаго друга Буйновидова) все воевалъ съ кривичами, или, можетъ быть, съ древлянами, хотя, по мѣсту жительства, ему было бы полезнѣе вырубать лѣса, осушать болота и сколько нибудь распахать земли, хотя бы около своего жилища. Въ то же время родственникъ его Просвѣтъ, вмѣсто того, чтобъ спокойно пить малиновый медъ или охотиться за турами, захотѣлъ съ кѣмъ-то торговать, выѣхалъ въ море и тамъ замерзъ со всѣми спутниками. Что было дѣлать съ подобными руководителями? И весьма немудрено, что старцы, въ родѣ Гостомысла, вознамѣрились позвать варяговъ, для возстановленія порядка. Оно конечно, и варяги любили заѣзжать въ тѣ края, куда ихъ не звали, и гдѣ никто не радовался ихъ пріѣзду, но, по крайней мѣрѣ, варягамъ дома нечего было дѣлать, и, не разъѣжая по морю, они перемерли бы безъ пропитанія, какъ мухи въ октябрѣ мѣсяцѣ.
Совершенно соглашаясь съ изслѣдованіями Пайкова, и подмѣчая въ россіянахъ, до сей поры, охоту къ дѣламъ, мало до нихъ касающимся, я все-таки не могу достаточно надивиться тому, почему нашъ Петербургъ, и. Петербургъ по преимуществу, наиболѣе набитъ людьми, сующимися не въ свое дѣло? Кажется, онъ лежитъ на берегу Варяжскаго моря, на землѣ завоеванной, и завоеванной у народа аккуратнаго, трезваго, дѣльнаго; поминутно оный городъ обновляется персонами, жаждущими поскорѣе нажить деньгу и удрать изъ него, отряхая прахъ со своихъ сандалій. Природа его не представляетъ ничего фантастическаго; его мостовая, особенно, когда по ней ѣдешь на гитарѣ, способна толчками отрезвить самую отуманенную голову -- отчего же Петербургъ сверху до низу набитъ людьми, такъ и порывающимися соваться не въ свое дѣло? Сознаюсь откровенно, эта печальная загадка часто тревожила мой послѣобѣденный сонъ, и приводила меня въ отчаяніе. Другой мой учоный другъ, профессоръ Антропофаговъ, пытался меня успокоить, прибѣгалъ даже къ весьма неожиданнымъ парадоксамъ. Тебя дивитъ , говорилъ онъ, то, что въ Петербургѣ такая гибель людей, не дѣлающихъ своего дѣла, а сующихся въ чужія дѣла: но что такое самъ Петербургъ, если не городъ, подобно нѣкоему хитрому грибу, быстро выросшій тамъ, гдѣ никто не чаялъ и не требовалъ города, подобнаго Петербургу? Онъ разсѣлся въ болотѣ, на которое и рыбачьи шалаши ставились неохотно; уперся въ море, въ коемъ мало приволья и снѣтку, не то чтобъ омару или устрицѣ; раскидалъ загородные дома по такимъ мѣстностямъ, гдѣ дождь идетъ изъ подъ земли, и гдѣ въ половинѣ іюня мѣсяца приходится топить всѣ печи. Другіе города располагаются тамъ, гдѣ продовольствіе дешево, а нашъ забрался въ такой земной рай, что въ немъ дешева одна клюква; другіе города садятся туда, гдѣ человѣку удобно, а Петербургъ сунулся отнимать удобства у волковъ и лягушекъ. Самъ не прикрѣпленный ни къ чему прочному, онъ естественно долженъ былъ сдѣлаться пріютомъ людей, годныхъ не для дѣла, а для витанія на облакахъ воздушныхъ. Житель Петербурга есть совершенно здоровый фруктъ своего роднаго древа; какъ же ему не совмѣщать въ себѣ коренныхъ элементовъ города, его породившаго или пріютившаго?