Молодость

Счастливое время, когда можно быть жестоким! Запах липы врезывается в память, словно событие. Соловей щелкает протяжно и сладко; и чуть-чуть посмеивается над поэтами; эту-то птицу они воспевают! Поле целый день под солнцем не знает тени, думаешь: это почему-то тебя касается. В прохладном лесу, пересекая дороги, ползут черные рогатые улитки. В том, как они медленно шевелят рожками и как быстро прячут их съеживаясь, лежит месяц июнь, душный, пахнущий сладкой липой. На закате солнца небо рыжеет, хочется сидеть всю ночь напролет и слушать, как, медленно и сладко журча листьями, спускается сверху теплая струя ночного ветра. Вот все листья зашевелились, и только на одной, одиноко торчащей ветви, они неподвижны. Но это вовсе не ветер, это спустилась в самому сердцу ночная грусть порыжевшего неба. Грусть о том, что прошел день, прекрасный земной день, но и он не вобрал в себя всего, что было на душе. То, что на душе, и то, что на земле, не совпадает, не совмещается. Закатилось, упав вниз, солнце и у низкого плоского берега умирают мысли, выброшенные течением дня -- как умирают раковины и морские звезды, выброшенные морем на песок днем. На берегу вечера сидишь в печальном изумлении и не знаешь, что делать с этими сокровищами дня, которые оказались лишними.
Под кустом в траве слышится аккуратный, настойчивый, неслучайный шорох. Чуть-чуть боишься, потому что угадываешь какое-то определенное намерение. Из тени по высокой траве клумбы ползет большой, уродливый, милый еж -- живое существо, выброшенное течением синих волн дня на плоский темный берег вечера.
-- Добрый малый! -- говоришь ему, -- ты, добрый малый, ступай к своей ежихе.
От того, что пришел и потом исчез большой, уродливый еж, делается грустнее. Делается жаль себя -- нет, не столько себя, сколько того сгорбленного старика, который через сорок, пятьдесят лет будет вспоминать порыжевшее небо, внезапно выползшего ежа и трепетное журчание листьев. Старик вспомнит, что тот юноша с меланхолическими глазами был он сам, и невозвратно пожалеет об этом времени. На вечернем берегу своей жизни он будет сидеть в печальном изумлении и смотреть, как на плоской, мертвенной земле медленно умирают сокровища, выброшенные течением голубого дня -- потому что они оказались лишними