Певец своей печали

Моя мать, строгая, чопорная женщина, похожая на англичанку, одетая всегда в черное, запрещала мне ходить на кухню. В том возрасте -- мне шел одиннадцатый год -- у меня не было никаких демократических наклонностей; я попросту следовал правилу: раз запрещают, -- это необходимо сделать. Таким образом, после несколько жуткого чердака моей любимейшей комнатой сделалась кухня.
Кухня была особенный мир, где происходило очень много интересного. Гостиная, например, была совершенно не интересна: там бывали скучные мужчины и женщины, одетые почти одинаково и говорившие об одном и том же. Я удивлялся, что мать не протестуя слушала, Бог весть в который раз, одни и те же слова и сама отвечала всем одно и то же. Мне казалось, что, если все люди, приходящие к нам в гости, как-либо соберутся и расскажут, что мать говорит им одно и тоже, то они будут над нею смеяться; мне становилось стыдно, и поэтому я не любил их и избегал, иногда они гладили меня по голове и, будто условившись, говорили: Сколько тебе лет, учись хорошо, не шали , я краснел и думал, что они, конечно, знают мои чувства к ним, но притворяются ласковыми из боязни перед моей чопорной матерью, похожей на англичанку.
В кухне было совсем иное. Люди, которые туда приходили, были одеты различно и говорили тоже совершенно разное. Взять хотя бы водовоза. В то время в нашем городе еще не было водопровода, и особые люди привозили воду на дом, наливая ее ведрами в большие тяжелые бочки. Откуда они доставали эту прозрачную, почти мягкую, необыкновенно вкусную воду -- я не знаю. Запас воды хватал на неделю, и каждый четверг водовоз появлялся в нашей кухне. Я чувствовал к нему неизъяснимое почтение. Кроме него, в нашем городе были еще два водовоза, а может быть и еще больше. Иногда я видел их на улице; они представлялись мне очень умными и необыкновенно сильными людьми, которые, пожалуй, и хотели бы быть недобрыми, да не могут: от прозрачной воды они навеки делаются добрыми... Уже с вечера я старался не пить, откладывая утоление жажды до четверга, когда, громыхая пудовыми сапожищами, войдет в кухню водовоз с двумя полными ведрами чудесной, свежей воды; я старался первый зачерпнуть из бочки и огорчался, если меня опережали. Зимою водовоз вырастал в моем мнении: деревянные желтые ведра были облеплены ледяной корой, с усов и бороды свисали прозрачные ледяные сосульки, такие же, как и с его бочки. Он никогда не снимал шапки, смотрел вниз и вообще казался чересчур скромным. Что бы я наделал, если бы был водовозом!..