Любовь мистера Гильфиля

Когда, тридцать лѣтъ тому назадъ, умеръ старый мистеръ Гильфиль, весь Шеппертонъ искренно оплакивалъ его; и еслибы налой и каѳедра не были обтянуты чернымъ сукномъ, по распоряженію его племянника и главнаго наслѣдника, прихожане непремѣнно бы сложились, для того чтобы не былъ упущенъ этотъ знакъ уваженія къ его памяти. Всѣ фермеры облеклись въ черную бумазею, и мистрисъ Дженингсъ, съ Верфи, подверглась строжайшему порицанію за то, что въ первое же воскресенье послѣ смерти мистера Гильфиля явилась въ церковь въ розовыхъ лентахъ и зеленой шали. Конечно, мистрисъ Дженингсъ была новопріѣзжая и горожанка, а потому и ожидать отъ нея нельзя было, чтобъ она имѣла ясное понятіе о томъ что прилично и что неприлично; но, какъ справедливо замѣтила въ полголоса мистрисъ Гиггинсъ, выходя изъ церкви и обращаясь къ мистрисъ Парротъ, мужъ ея родился въ приходѣ, и могъ бы внушить ей лучшія правила. Недостаточная готовность облекаться въ черное при первомъ удобномъ случаѣ, или слишкомъ большая поспѣшность сбросить съ себя трауръ, свидѣтельствовали, по мнѣнію мистрисъ Гиггинсъ, о непростительномъ легкомысліи и нравственной закоснѣлости.
-- Есть люди, продолжала она, -- которые никакъ не могутъ разстаться съ цвѣтными своими нарядами, но въ моемъ семействѣ этого никогда не дѣлалось. Повѣрите ли, мистрисъ Парротъ, со дня моей свадьбы до смерти мистера Гиггинса, чему въ Срѣтеніе будетъ девять лѣтъ, мнѣ не случалось двухъ лѣтъ сряду ходить не въ траурѣ.
Мистрисъ Парротъ вздохнула.
-- Да, отвѣтила она, съ полнымъ сознаніемъ своей несостоятельности въ этомъ отношеніи: -- не во всякомъ семействѣ было столько смертныхъ случаевъ, какъ въ вашемъ, мистрисъ Гиггинсъ.
Мистрисъ Гиггинсъ, вдова почтенныхъ лѣтъ и не безъ состоянія, съ нѣкоторымъ самодовольствомъ согласилась съ мистрисъ Парротъ и подумала, что по всей вѣроятности мистрисъ Дженингсъ принадлежитъ къ семейству, въ которомъ и понятія не имѣютъ о томъ, что такое порядочныя и приличныя похороны.
Даже замарашка мистрисъ Фрипъ, очень рѣдко посѣщавшая церковь, выпросила у мистрисъ Гакитъ лоскутокъ стараго чернаго крепа, и приколовъ этотъ знакъ сердечнаго сокрушенія къ своей безобразной шляпенкѣ, явилась въ церковь на похороны. Со стороны мистрисъ Фрипъ, это изъявленіе почтенія къ памяти мистера Гильфиля не имѣло ни малѣйшаго богословскаго значенія. Причиной его былъ случаи, приключившійся нѣсколько лѣтъ тому назадъ, и не побѣдившій, должно признаться, равнодушія закоснѣлой старухи ко всякимъ религіознымъ истинамъ. Мистрисъ Фрипъ держала у себя піявокъ, и такъ была извѣстна своимъ нравственнымъ вліяніемъ на этихъ своевольныхъ тварей и своимъ умѣньемъ заставлять ихъ приниматься при самыхъ невыгодныхъ условіяхъ, что хотя ея собственныхъ піявокъ рѣдко употребляли по подозрѣнію, что онѣ вялы и слабы, но самое ее всегда призывали, чтобы приставлять болѣе бодрыхъ кровопійцъ, исходившихъ изъ аптеки мистера Пильгрима, когда (что случалось весьма часто) кто-нибудь изъ больныхъ сего искуснаго мужа страдалъ отъ воспаленія. Такимъ образомъ, мистрисъ Фрипъ, кромѣ своей земельки, приносившей ей, по разчетамъ сосѣдей, никакъ не меньше полу-кроны въ недѣлю, имѣла, благодаря своему искусству, еще другіе доходы,-- какіе именно, это никому не было извѣстно,-- но очень порядочные, по общему сужденію. Сверхъ того, она вела бойкую торговлю леденцами и пряниками, искушая ими юныхъ сластолюбцевъ, разорявшихся у ея прилавка. И, несмотря на всѣ эти очевидные источники доходовъ, безстыдная старуха постоянно жаловалась на свою бѣдность и выпрашивала всякую дрянь у мистрисъ Гакитъ, которая хотя и говорила про нее, что она лжетъ за двухъ и называла ее старою скрягой и язычницей, а въ душѣ все-таки благоволила къ старой своей сосѣдкѣ.