На развалинах Трои
Шумѣло и ревѣло Мраморное Море, кидая съ волны на волну нашъ небольшой пароходъ... Южный вѣтеръ дулъ съ береговъ Троады, неся грозныя тучи разразившіяся мокрымъ снѣгомъ и доѣдемъ. Старый 1886 годъ уходилъ съ бурей и мятелью, наполнивъ ужасомъ берега Чернаго и Мраморнаго морей, надѣлавъ сотни бѣдъ и разбивъ десятки греческихъ судёнышекъ и одинъ или два парохода. Какъ шальные бѣгали по палубѣ измученные матросы, старый капитанъ не слалъ всю ночь, борясь съ бурей и изнемогая въ этой непосильной для его парохода борьбѣ. Пассажры лежали давно замертво, лишь самые крѣпкіе изъ нихъ бродили какъ тѣни и мерзли на пронизывающемъ вѣтру, боясь зайти въ каюту, гдѣ шарили всѣ ужасы морскаго томленья. Какъ отчаянныя дикіе бойцы со страшнымъ шумомъ и ревомъ шли валы одинъ за другимъ, набѣгали на судно, захлестывая то носъ, то корму, перекатывались черезъ борта и словно обозленные неудачей кидали его въ разверзающуюся бездну водъ... Пароходъ не двигался противъ полувстрѣчнаго вѣтра, зарываясь носомъ въ волнахъ, черпая бортами и повисая временами на воздухѣ своею легковѣсною кормой; то были самые ужасныя минуты -- со страшною силой вертѣлся внѣ воды обнаженный винтъ, не встрѣчая препятствій, и его мертвая работа потрясала весь корпусъ парохода... Мнѣ казалось въ эти моменты что не судно, а подстрѣленная птица бьется въ воздухѣ, трепеща всѣмъ тѣломъ, что не паровой винтъ, а живое, полное кровью сердце, стучитъ и бьется въ предсмертной агоніи... Докучливо вьются чайки и буревѣстники надъ вспѣненнымъ моремъ, провожая пароходъ; они словно радуются бурѣ и съ дикими криками носятся надъ волнами, играя съ ними и перегоняя ихъ...
Пароходъ обледенѣлъ; его бока, облизанные солеными волнами, покрылись тонкою ледяною корой, ледяныя сосульки свѣсились надъ моремъ какъ сталактиты, на встрѣчу волнамъ. Палуба заливаемая валами превратилась въ какой-то ледяной катокъ, на которомъ едва балансировали самые юркіе матросы, а мачты и снасти казались обвѣшанными стеклянными побрякушками, какъ гранатками хрустальныхъ люстръ. Тучи неслись, казалось, такъ низко что почти задѣвали верхушки мачтъ, которыя скрипѣли и стонали подъ напоромъ вѣтра завывавшаго въ ихъ обледенѣлыхъ снастяхъ; грустно, тяжело было каждому, погода невольно отражалась на насъ, тоска, уныніе, чуть не отчаяніе западали порой въ сердце, и шумъ бури, свистъ надрывающагося вѣтра и глухой ропотъ моря, казалось, находили отголосокъ внутри каждаго изъ насъ.