Миниатюры

-- Нѣтъ, батенька, по настоящимъ временамъ одно горе съ вашимъ пластическимъ искуствомъ, вотъ что я вамъ доложу!
Эти слова выкрикнулъ художникъ N и громко стукнулъ объ столъ опорожненнымъ стаканчикомъ. Взъерошенный мальчуганъ, съ заспанными глазами, мгновенно вытянулся въ дверяхъ. Не надо! ничего не надо! сердито сказалъ ему N и запустилъ обѣ руки въ свою пышную, изрядно уже посѣдѣвшую шевелюру.
-- Но какъ же не надо, почему не надо... торопливо заговорилъ близорукій господинъ, безпрестанно дергаясь на стулѣ, поправляя золотое pince-nez, съѣзжавшее съ переносицы, и всѣмъ своимъ существомъ, какъ бы желая улетѣть въ пространство.-- Это надо доказать. Жизнь есть движеніе, а всякое движеніе состоитъ изъ моментовъ. Бери и рисуй. Рисуйте моментъ, а ужь тамъ не безпокойтесь: онъ уяснитъ что нужно... Не такъ ли? Все дѣло въ томъ, чтобы моментъ выбрать удачно, и разъ это сдѣлано -- суть постигнута. Помилуйте!.. И вообще подумайте, что вы говорите. Я совершенно отказываюсь понимать. Вы вотъ растравляете себя и, на мой взглядъ, совершенно напрасно. Это даже не нормально. Почему не надо ? Это несправедливо! Я вамъ очень много могу сказать... И какъ же это можно -- вы хотите вычеркнуть пластику ... Это, наконецъ, антисоціально! Почему одна литература должна изображать текущую жизнь? Какъ такъ? Все должно служить единому прогрессу, помилуйте-съ! И все служитъ. Пейзажи! Это что такое? Это -- баловство... Распяливать природу надобности нѣтъ. Ваша обязанность -- жанръ и вы должны, должны...
-- Да на какого дьявола онъ нуженъ? раздражительно отозвался художникъ.
Господинъ закрутился, какъ кубарь, и даже ногами задрыгалъ.
-- Какъ не нуженъ? И литература не нужна? И Тургеневъ не нуженъ?.. И Гоголь не нуженъ?..
-- Такъ развѣ они жанристы?
-- Они жизнь изображали, изображали моменты вѣчнаго, ни на мигъ не останавливающагося движенія. А вы!.. Эти же моменты и въ вашемъ распоряженіи... Возьмите, наконецъ, Рѣпинскихъ Бурлаковъ ... вотъ!
И господинъ до того обрадовался, когда языкъ его произнесъ эти слова, что даже утихъ и пересталъ кривляться. Онъ, впрочемъ, вообще становился спокойнымъ, когда не говорилъ; казалось, языкъ его сообщался какимъ-то шнуркомъ съ руками и ногами, и лишь начиналъ болтать -- двигались руки и ноги.