Голоса из могилы

Это случилось ровно год тому назад в ночь под Рождество. Приятель мой, Евгений Васильевич Можайский, с которым я не видался почти лет десять, прислал мне довольно странное и даже загадочное письмо:
Я был очень удивлен. Во-первых, я не понимал тона письма; Можайский отличался всегда вежливостью и сам скорее всякого мог напомнить сушь петербургскую , так что его странный юмор, резкости и фамильярность совсем к нему не шли. Во-вторых, меня поразило безумие письма. Одно из двух: или Можайский был психически болен, или писал мне... в пьяном виде. Наконец, третье обстоятельство заставило меня не поверить в серьезность письма: Можайский толковал о приезде ко мне как о визите из Царского Села в Петербург, но дело в том, что он служил учителем в одном из городов Уфимской губернии - легко сказать: приеду, брат, к тебе! А как это сделать - другой вопрос.
Я знал, что Можайский имел семью, жил оседло, крепко, хорошо, о чем изредка и писал мне - в самом сдержанном тоне, однако ж.
Можно заранее сказать, что он не приедет! - думал я, пожимая плечами. - Зачем ему бежать из дому? Ба! какая мысль: не разошелся ли он с женой? Она его могла бросить, а он загрустил, запил, вот и все...
Дня через три Можайский приехал. Он изменился до неузнаваемости, стал худой, желтый; в то же время он показался мне слегка надутым и обеспокоенным.
- Я тебя не стеснил своим приездом? - было первым его вопросом.
- Нисколько, - отвечал я. - Ты знаешь, я человек холостой и рад встретить праздник в компании.
- Как ты постарел N ! Что так тебя могло согнуть? - сказал он, осматривая меня со всех сторон.
- Разве я кажусь тебе и согнутым, и изувеченным? - спросил я, оглядывая его собственную фигуру и находя ее именно согнутой и словно изувеченной.
- Да, друг... ты сильно изменился! И глаза у тебя новые: равнодушные. Твоя улыбка нехороша: она презрительна и брезглива. Боже мой, как скоро исчезает в людях все юное и ценное!
Я усмехнулся и сказал:
- Знаешь, Евгений Васильевич, ведь и ты не помолодел... право, нет.