Чиновник

Он и раньше чувствовал некоторое недомогание, а в это серое мартовское утро проснулся совсем больным. От скудного сырого воздуха шторы, закрывавшие окна его спальни, казались еще более тяжелыми и отощавшими, несмотря на ограждавшая их двойные рамы. И даже обычное дребезжание уличной жизни, которое он привык не замечать в продолжение этих двадцати с лишним лет, сейчас тоже как-то сыро и назойливо касалось его. Особенно неприятен был редкий звон колокола с соседней военной церкви, напоминавший о чем-то неизбежном.
Ну, вот, теперь пойдут так каждый день звонить! -- подумал он с гримасой. -- И как это я мог прежде любить великопостный звон!
Донн... донн... донн...
Звуки уныло ударяли о стекла, как серые крылья дня, и глохли в занавесках.
Если бы не важный доклад министру, он в этот день, пожалуй, не пошел бы на службу. Тело, и особенно голова, казалось, были налиты этой сырой томительной тяжестью утра, и в мягких, пухлых пальцах рук и ног что-то зудело и покалывало.
Перед кофе он проглотил новые пилюли, затем привычно оделся и поехал на службу.
Обыкновенно он отправлялся туда пешком; на этот раз приходилось экономить силы.
Колокольный звон, не переставая, посылал удар за ударом, покрывая уличный шум мягким, прозрачным трауром; звон уже шел теперь от разных церквей и сливался в один поющий похоронный голос, тоже напоминавший о чем-то, почти забытом и близко-печальном.
Делая доклад министру, чиновник вспомнил этот звон, и вдруг ощутил такую слабость, что позволил себе опереться на ручку министерского кресла, чтоб не упасть.
-- Что с вами, дорогой мой?
Он постарался овладеть собой и опустился в соседнее кресло, чувствуя, как этот звон бродит в нем приливающими и отливающими волнами.
-- Вы побледнели, вы нездоровы?