Махаон

Три довольно высокие стены из серого камня стискивали небольшое пыльное пространство, на котором кое-где, до жуткости скучно, стояли деревья: полуоблезлые и плешивые, как бы преждевременно состарившиеся от бессонных ночей, мелкого разврата, дешевого вина, дешевой музыки и лихорадочно голубого электрического света, который лился от круглых шаров фонарей, как на виселицах, укрепленных на верхушках тонких деревянных столбов.
Четвертую стену представляла собою эстрада, закрытая до начала представления размалеванной занавесью со сфинксами и пальмами, склонившимися над водой.
Однообразные окна, открытые и со спущенными занавесками, глядели изнутри на этот двор.
За каждым из окон были до тошноты похожие одна на другую комнаты гостиницы, где жили чужие друг другу и совсем не похожие друг на друга люди.
Некоторые окна были освещены; за ними колебались призрачные силуэты на занавесках. Иногда занавеска распахивалась и, вся освещенная, как в панораме, вырисовывалась фигура, мужская или женская, с апатичным скучающим лицом.
Было около полуночи и программа вечера подходила к концу. Визгливые голоса, визгливая музыка; бесстыдные телодвижения женщин, способные возбудить любопытство или чувственность разве только у монаха, -- все это, вместе с духотой июньской ночи, с запахом кухни и пота, способно было привести в отупение даже обезьяну.
Тем не менее, все столики были заняты, и толпа, как бы выросшая здесь, среди грязных стен, тощих деревьев и скверного развлечения, переполняла весь этот загон, хохотала над пошлейшими выходками артистов хлопала, разговаривала, ела и уничтожала спиртные напитки, вносившие в это настроение кафешантанного двора болезненно раздражающий хмель и животную жадность, если не наслаждения, то забытья. Кажется, не будь здесь клочка высокого звездного неба, сиявшего над головами этой толпы, не будь этого таинственного сумрака, падавшего оттуда вместе с звездными лучами, -- толпа совершенно утратила бы человеческий облик.
Но звезды были так чисты и небеса так божественно прозрачны, что у каждого, при взгляде на них, вспыхивали искорки тоски и грусти о далеком и несбыточном; поднимались непонятные упреки совести, вносившие едкую, отравляющую горечь в голоса и взгляды.