Расплата

Море, всю ночь лежавшее неподвижно и грузно, как чугун, ожило на заре. А когда из моря выкатилось солнце, налитое золотисто-багровым светом, море как-то сразу покрылось мелкой рябью, как будто по его поверхности прошел летучий гребень, и в извивах его струй засверкали золотые искры; искры от горизонта понеслись прямо к черным прибрежным камням и красным осыпям скал.
За этими камнями и скалами глухо и сонно темнели портовые постройки, а за ними, на горе, стоял огромный город, еще молчаливый и казавшийся почти призрачным в предутренней мгле и вчерашнем дыму и пыли, не успевшей улечься за ночь.
Солнце позолотило пыль, зажгло кресты церквей и стекла окон и как будто там также дало сигнал к новой жизни, движению. Оттуда потянул неясный гул, напоминавший звон и шорох моря, точно жизнь этого города была та же стихия, таившаяся среди камней и железа.
Порядок жизни на броненосце был тот же, что и всегда, но после уборки все семьсот человек экипажа разместились на палубе и на вантах корабля, чтобы вырешить окончательно вопрос, поднятый еще накануне: как поступить с начальством, как пленники запертым в своих каютах.
Большинство матросов молчало. Сосредоточенные и замкнутые, избегая глядеть друг на друга, они ждали, что скажут те, кто были главарями и душою бунта. Худо ли, хорошо ли то, что случилось, -- разбирались немногие, но отступать было уже поздно. Только в самых трусливых и тупых таилось глухое недовольство, но и оно наталкивалось на колючее раздражение против обид, перенесенных от начальства, и, вместо раскаяния и стремления вернуться к прежнему, не обещавшему ничего, кроме ужаса наказания, являлось упорное желание покончить с причиною страха.
Привыкшие к повиновению и покорности, они все еще трепетали тех, кто был теперь в их власти. Пока они тут же на корабле, хотя их пленники и безоружные, эти не могли поручиться за себя: надо их забить... убить, как убили того, который застрелил их товарища. Убить и бросить в море.
Другие стояли за то, чтобы оставить их заложниками и грозить их смертью, как расплатой за каждое поползновение к насилию со стороны врагов.