С матерью

С тех пор, как Гриша себя помнил, мать его была чахоточная. Лицо было у нее худое, скулы выдающиеся и глубоко запавшие глаза. Светящиеся и влажные, они напоминали предрассветные звезды.
Заболела она после того, как целую ночь провела в погребе, спасаясь от побоев мужа. Кроткий человек и усердный работник, он, когда напивался, не помнил себя и на попреки жены отвечал тяжелыми побоями. На другой день он был сам не свой, молил о прощении, давал зароки.
Мать ходила по докторам, -- доктора не помогали. В доме пахло креозотом. Даже в их сапожной мастерской этот запах примешивался к запаху кожи, вара и клейстера. Но от креозота только портились зубы, а облегченья не было. Больная худела, гнулась ее спина, и больше становился рот. При кашле он как-то особенно жалостно кривился, и она с раздраженьем говорила:
-- Какие это доктора! Вот, если бы доктор Сигрист был жив...
Лет десять тому назад доктор Сигрист, бывший давальцем ее мужа, вылечил ее от тифа. Но после доктора Сигриста она уже ни на кого больше не надеялась.
В год смерти она решила испробовать последнее средство: пешком сходить к Ивану постному, где 29 августа был престольный праздник, и множество народа стекалось туда к чудотворной иконе.
Мать с сыном вышли из дома накануне, после обеда. На дорогу взяли хлебца, да огурцов. Идти всего было верст пятнадцать до Ивана Постного, но по слабости она рассчитывала дойти туда только к вечеру. Там отстоять всенощную, а на утро быть у заутрени.
С палочками в руках пошли они по пыльным городским улицам. День был ясный, солнечный, хотя в солнечных лучах и в воздухе уже ощущалась суховатая хрустальная прозрачность, которая замечается при близости осени. На телеграфных проволоках поблескивали паутины.
Гриша чувствовал, с каким сердцем идет его мать, и шел рядом с ней чинно и тихо, не забегая вперед, не зевая по сторонам.
Только, когда они стали подходить к большому желтому дому, который стоял на окраине города, внимание мальчика остановили крики оттуда.