Та и эта

Восток, Восток!
Он сказывается во всем: в характерном движении и пестроте красок, в ленивой музыке говора и в терпких запахах, примешивающихся к солоноватому запаху моря.
Я всегда несколько пьянею от впечатления восточных городов. Палево-красная Смирна с великолепными окрестностями, среди которых воспоминанием древности стоят развалины акведука, с ярким солнцем, ослепительным среди белых стен, медленно отходила от нас, а я все еще не мог оторвать глаз от нее, угадывая места, где бродил.
Веселые голоса справа заставили меня обернуться. Четыре молоденьких женщины стояли у пароходного борта на юте, махали руками, платками и покрывалами и бросали прощальные слова провожавшим их мужчинам и женщинам; а те то же самое проделывали с лодки. Переплетавшиеся крики смешивались с голосами чаек, и иногда можно было одни принять за другие.
Стоявший около меня немец, коммивояжер, в широчайшем пальто и ярком галстуке, лукаво подмигнул в сторону новых пассажиров и весело заметил:
-- Эге, эти дамы слишком игривы для последнего прости !
Провожавшая лодка беспокойно покачивалась в мелкой зыби, поднятой энергично заработавшим винтом. Женщины повизгивали там, цепляясь за своих кавалеров, а чайки по-прежнему носились вокруг, хватая налету разноцветные обрезки, выброшенные поваром из кухни.
На пароходе прекратилась обычная при отплытии суета. Убрали мокрые, пахучие канаты. В смрадный трюм сползли серые, овчинные паломники, и девицы, как-то сразу позабыв о провожавших, занялись своим благоустройством на юте.
Всем распоряжалась почтенная особа с фиолетовыми губами, с носом, усеянным черными точечками, словно он был обрит. Она покрикивала на своих спутниц, и ее руки, унизанные кольцами и браслетами, то упирались в мягкие бока, то повелительными жестами указывали направо, налево, вверх, вниз.
Девицы покорно исполняли ее приказания, и через десять-пятнадцать минут ловко воздвигли на юте нечто вроде палатки: восточные ткани образовали три пестрых тонких стены, четвертою служил борт.