Так просто

Самое трудное и опасное для таланта художника, бедного, как птица зимой, пережить эти годы ранней молодости, предшествующие славе или падению. И чем больше талант, тем опаснее для него это время: соблазн гибельнее неуспеха для натур, лишённых монашеской стойкости и суровой дисциплины.
Талант, как бы он ни был велик, всегда хрупок и трагически чувствителен, пока он еще не окреп: он переламывается от малейшего насилия над ним, как тонкий стебель и скисает, как молодое вино, от несоблюдения должной чистки и от небрежной упаковки.
Нередко серые посредственности, у которых естественно меньше соблазнов и искушений, опережают и забивают светлых Божьих избранников. Посредственность по существу угодлива, и академии скорее идут на помощь своими стипендиями и заграничными командировками тем питомцам, которые чтут священные скелеты больше, чем животворящий дух искусства.
К последним счастливым несчастливцам принадлежит и художник Яранцев, картины которого, известные теперь не только в России, но и во всей Европе и в Америке, по меткому свидетельству одного знаменитого критика, как бы блистают переливами жемчугов и драгоценных каменьев.
Для академии тогда все это было ересью. Мудрено ли, что художник очутился за бортом этого корабля, прочно стоящего на засосанных тиной якорях.
Талант без имени, как красота в нищете, привлекает хищников, и Яранцев, этот неуклюжий, неловкий дикарь, с руками, которые ломали серебряный рубль, и с серо-голубыми, робкими, как у девушки, глазами уже почувствовал на себе их острые когти, когда первая любовь в двадцать лет сделала его мужем и отцом.
Ранний брак для художника, это уже само по себе вид медленного самоубийства таланта. Счастливый, он еще более опасен, чем несчастный, ибо, во-первых, длительнее, во-вторых, отвлекает силу и энергию художника от того, что должно быть для него в эти годы главным и истинным счастьем, -- от творчества.
Яранцев был счастлив. Если к счастливому браку прибавить бедность художника, получится яд, от которого может избавить только чудо.