Турнир

В большом, богатом городе жил молодой художник.
Он был беден, и жил он высоко, в большой комнате, похожей на чердак. Зимою и осенью там было очень холодно, так как топить было нечем, а в окна дуло, особенно, в широкое окно, выходившее на север, занимавшее больше половины стены.
Он в шутку называл свою мастерскую приютом ветров, так как вой и свист их в ненастные дни яснее, чем где-нибудь, слышался под этой крышей.
Художник не очень роптал на это: молодость тоже стихия: кроме того, он верил в свое будущее, и в отличие от множества своих товарищей имел на это основание.
Однако, он не пользовался даже тем благополучием, которое было у менее достойных: гордость не позволяла ему продавать картины, неудовлетворявшие его самого, и поневоле приходилось бегать по дешевым урокам, чтобы кое-как существовать. Зато уроки отнимали самое дорогое время, лучший утренний свет.
Это было тем тяжелее теперь, когда он, наконец, нашел то, что ему нужно было для его творчества, -- простую девушку, бедную, как и он... даже еще более бедную, потому, что она из-за нужды стала натурщицей и, таким образом, за деньги, за маленькие гроши служила художнику своей красотой, которая, поистине, такой же Божий дар, как и талант.
Пришла она к нему весною, когда в мастерской было светло и тепло и даже радостно, несмотря на всю ее бедность. Два небольших окна, выходивших на юго-восток, приходилось даже прикрывать от изобилия солнечного света, зато окно на запад было открыто и днем и ночью, как раствор раковины в океан прекрасной, сияющей жизни.
Из этого окна была видна вся приморская часть города и самое море вдали. Днем разноцветные крыши сливались у моря в пеструю, сплошную мозаику, местами похожую на шахматную доску. Вблизи эти крыши разделялись пролетами улиц, где зеленели деревья. Люди и даже лошади внизу казались маленькими, и вся их суета и движение, отсюда, сверху представлялись жалкими.
На этой высоте, открытой в голубую бездну, ощущалась блаженная легкость птиц. Представлялись родными эти голуби, ворковавшие на подоконнике с надутыми зобами, с сизыми дрожащими перьями, отливавшими на солнце перламутром. Голуби взмывали с окна и, опьяненные, плавали в воздухе вместе с колокольным звоном, золотыми волнами залившим весь шум торгового города.