Жатва

Была пора жатвы, та удивительная пора, когда глохнут и безмолвствуют деревни, и жизнь из них переносится в поля.
Золотые озера хлебов, пустынные до этого времени, сразу оживают и среди них ныряют, как челноки, человеческие фигуры.
Иногда ветер надувает расстегнутые рубахи на согнувшихся спинах, как паруса, или вдруг, как мачта, вынырнет поднятая оглобля телеги, которую совсем не видно издали за хлебами.
Нынче урожай, и есть что-то святое и радостное в этих склоняющихся под тяжестью зерен колосьях и в трудовом движении среди них.
Я иду по дороге среди хлебов, ожидающих своей жатвы. Как приятно погружать в эти сухие золотые волны руки и пропускать между пальцами спелые колосья! Они шуршат и шепчут что-то дружелюбно и ласково, точно чувствуют, что я не чужой им.
Отец и мать мои были исконные крестьяне; так же трудились на земле с зари до зари, как, вон, те люди, засевали ее хлебными зернами и сбирали жатву.
Кровь их сказывается и во мне. Я с глубоким уважением гляжу на эти согнутые спины, на запыленные рубахи и лица, такие важные и строгие во время работы. Только в церкви еще увидишь такие.
-- Бог в помочь! -- говорю я им, проходя мимо, и чувствую некоторую вину перед ними в эти часы за свою праздность.
Они, видимо, не осуждают меня. С благодарностью наклоняют головы и иногда, на минуту отрываясь от работы, приветливо улыбаются.
В другой раз они долго провожали бы меня любопытными взглядами, может быть, обменялись бы даже меткими и часто недобрыми насмешками вслед горожанину. Теперь важность труда и торжественность минуты делают их самих важными, почти величавыми.
-- Бог в помочь.
-- Спасибо.