Сын тайны

Двери почтамта во Франкфуртѣ-на-Майнѣ только-что были отворены, и множество разнаго народа толпилось уже передъ ними; биржевые маклеры толкались тутъ вмѣстѣ съ разнощиками газетъ; проворные прикащики перегоняли конторщиковъ; лакеи въ богатыхъ ливреяхъ гордо оттѣсняли болѣе-скромно одѣтыхъ слугъ и давали дорогу только дипломатическимъ посланцамъ, которыхъ можно было узнать по портфелямъ, украшеннымъ гербами.
Движеніе было безпрерывное, шумное. Между рослыми гайдуками скользили тамъ-и-сямъ женщины; англійскіе туристы перекликались на своемъ мудрёномъ языкѣ; почтальйоны трубили оглушительныя фанфары, курьеры хлопали бичами, для предупрежденія толпы, разступавшейся предъ живыми мекленбургскими лошадками.
Было девять часовъ утра. Одни приходили за письмами, другіе нанимали мѣста, третьи справлялись о днѣ отъѣзда.
Дворы обширнаго почтамта были заставлены экипажами всѣхъ формъ и видовъ. Тамъ, возлѣ сѣверныхъ дрожекъ, былъ видѣнъ эксцентрическій тендэмъ, тонкоколесый тильбюри возлѣ тяжелой, покойной кареты.
Это происходило въ октябрѣ 1824 года.-- Въ залѣ для путешественниковъ, обширномъ и удобномъ покоѣ съ желѣзной рѣшеткой, отдѣлявшей чиновниковъ отъ путешественниковъ, одни лица безпрестанно смѣнялись другими. Въ озабоченной толпѣ, говорившей на всѣхъ извѣстныхъ нарѣчіяхъ, мы укажемъ читателю на двухъ человѣкъ, находившихся на двухъ противоположныхъ концахъ залы.
Первый изъ этихъ двухъ путешественниковъ нанималъ мѣсто въ каретѣ, отправлявшейся въ Гейдельбергъ. Костюмъ его былъ страненъ даже въ этой толпѣ, гдѣ видно было столько различныхъ одѣяній. На немъ былъ багровый плащъ, драпированный съ студенческою изъисканностью; шляпа съ широкими полями, походившая на шляпы временъ Кромвеля, совершенно закрывала лобъ и глаза его.
По незакрытой части лица можно было судить о красотѣ почти женской и чрезвычайной молодости путешественника. Черныя, тонкія, длинныя кудри вились изъ-подъ шляпы на плеча.
Другой путешественникъ ждалъ у конторы экстра-почты. Онъ стоялъ прислонившись къ одному краю рѣшетки. Печальная мысль лежала на широкомъ, открытомъ челѣ его. Онъ, казалось, былъ погруженъ въ глубокія, горестныя размышленія.