"Исповедь" M. A. Бакунина

Каждый, кому дорого или только знакомо имя М. А. Бакунина, с тревожным порывом возьмется за книгу, только что названную и недавно опубликованную -- за Исповедь этого великого агитатора-революционера. Когда мы, друзья или враги, говорили или мысленно произносили: Бакунин , в уме являлось представление о мощном революционном монолите, вся жизнь которого освещена одной идеей: Свобода! , и согрета одним чувством: чувством возмущения против деспотов, деспотизма и всяческого угнетения -- национального, политического и экономического.
В этом общепринятом представлении -- от дрезденских баррикад 48 года мысль переносилась непосредственно к последнему десятилетию жизни Бакунина, когда он являлся апостолом разрушения, вождем анархизма, расколовшим первый Интернационал и увлекшим за собой Италию, Испанию, Францию и Швейцарию.
Молящий грешник -- в 1857 году заканчивает он письмо к Александру II с мольбой не дать ему умереть в одиночном заключении .
Уж одни эти подписи дают понятие о рабском языке, которым написана Исповедь , обращенная к ненавистному деспоту, душителю России, жандарму Европы. Но не говоря об отдельных выражениях и общем тоне, в своей Исповеди Бакунин унижает свое прошлое -- революционное прошлое 40-х годов: он развенчивает революционное движение Германии этих годов, представляя его ничтожным, а себя и других участников этого движения изображает людьми недальновидными, нерешительными и неумелыми. Он квалифицирует свою тогдашнюю деятельность как преступную, злодейскую, и радуется, что его намерения и планы, в особенности по отношению к России и ее монарху, были лишь измышлением разгоряченной головы и оставались без воплощения в жизнь.
В рецензии можно дать лишь намек на содержание Исповеди ; ее следует прочесть самолично каждому, кто интересуется революционным движением и его деятелями; с психологической точки зрения документ представляет чрезвычайный интерес... Иные высказывают мнение, что Исповедь была применением правила: цель оправдывает средства , что Бакунин брал на себя личину; что он притворялся и лгал, чтоб вырваться на свободу и вновь отдаться кипучей революционной борьбе. Но это невероятно, противоречит общему тону рассказа, противоречит содержанию его переписки с родными из Шлиссельбургской крепости (не вошедшей в разбираемую книгу), противоречит, наконец, его поведению и образу жизни в Сибири, где он вызывал недоумение тех, кто хотел видеть в нем непреклонного борца за свободу. Сомненья нет, Бакунин в Исповеди был искренен. Как же заполнить прорыв в представлении о нем? Когда вчитаешься в рассказ Бакунина о периоде 42-48-х годов, который прошел в скитаниях по разным городам Европы в поисках встреч с политическими деятелями, немецкими, польскими, чешскими, и вдумаешься в воспоминания, которые заключаются в предисловии Вяч. Полонского, то нельзя не найти, что если Бакунин Исповеди далек и совершенно чужд Бакунину, которого мы знаем по последнему десятилетию его жизни, то он родственен и близок Бакунину прямухинского периода, периоду перед его отъездом в Берлин в 1840 году, когда он увлекался философией Гегеля, находил все существующее разумным и не только не возмущался гнусной русской действительностью эпохи Николая I, но находил ее прекрасной и был патриотом своего царя и отечества. Основатель позитивной философии, О. Конт, перед смертью выполнил обряды, требуемые католической церковью. В смертной тишине и неподвижности одиночной камеры Бакунин, человек исключительно сильных эмоций, главной психологической пружиной которого был порыв и непреодолимая жажда движения и деятельной жизни, испытывал своего рода предсмертные муки.